Захват Московии

Фальшивые купюры? Чьи это поддельные евро? Узнали? Его?

Полковник радостно подхватил:

— Как же! Как же! С помощью господина Боммеля удалось установить, что эти купюры принадлежат некоему Сурену… фамилия такая… на «ян»… там, в деле, должна быть… Причем при активной помощи господина Боммеля удалось составить словесный портрет мошенника…

— И лингвистовый тоже! — вырвалось вдруг у меня.

Оба взглянули на меня. Полковник первым понял:

— Ах, ну да, и лингвистический портрет, разумеется… Господин Боммель описал как его внешность, так и речь.

«Сурррен, брррат-джан»… такое гипертрофированное «р», как у тигра… Всё это очень помогло следствию. Ну вот. Дело в отношении этого так называемого Сурррена выделено в отдельное производство, как и дело убитого Насруллы… простите… Исходя из того, что свидетель Боммель дал полезные показания и помог следствию, а также что у господина Боммеля завтра кончается срок визы, следствие считает, что господина Боммеля можно — и нужно — отпустить, чтобы он мог вернуться на родину, к своим прямым обязанностям… — (По мере того как он говорил, душа моя наливалась маслом масляным, я начинал понимать. O, Gott!) — Вот так, — заключил он и сложил бумаги, довольно бесцеремонно забрав у прокурора папку.

Квази-Гагарин проводил её безучастным взглядом и пригладил руками виски:

— Ну что же… Не против, согласен. Свидетель подписал показания?

— Ещё не всюду. Сейчас. — И полковник резво подскочил ко мне с листами: — Вот тут, будьте так добры, подпишитесь… тут… И тут…

Я испугался — подписывать ничего нельзя, все говорят!

— Что это? Подписать себя?

— Ваши показания.

Подписывайте! — сквозь зубы, с нажимом процедил полковник, исподтишка поглядывая на прокурора (а тот косо посматривал на свой неброский «Rolex» под белым манжетом).

И я подписал все страницы, не глядя и не читая текста. Зачем? Если хотят отпустить — отпустят, хотят посадить — посадят, не вопрос. Фатальный рок уже проник в меня, пустил свои успокоительные корни: от человека ничего не зависит… Тут, во всяком случае… И от этого стало даже как-то спокойнее — не надо думать, дёргаться, всё само как-то сварится, слепится, перемелется… разомни тунца…

А полковник, шаря по столу и говоря о каком-то их общем знакомом, майоре Свинолобове («Да, Карл Кузьмич хорош на охоте, не отрицаю, но на рыбалке — извините, слабак, дубинал натуральный»), подал прокурору на подпись отдельный лист, который и был подписан золотым пером, вынутым из специального футлярчика.