В какой-то момент ловлю себя на мысли, что мы резко перешли на «ты». Несмотря на разницу в возрасте и положении в обществе, меня больше не тянет на вежливость.
- Пойдем в дом. Я покажу тебе твою комнату, - произносит Давид, немного подумав.
Он поднимается по ступеням к дому, открывает дверь, а я быстро следую за ним.
Внутри дома ещё роскошнее, чем снаружи. Дорого и выдержано в одном стиле. Видно, что дизайнер постарался на славу. Высокие полотки, красивые люстры с позолотой, картины и статуэтки, и идеальная чистота вокруг.
Уверена, что у Юсупова есть помощница по дому, а может быть даже не одна.
Я поднимаюсь следом за Давидом на второй этаж. Он резко тормозит у первой же двери после лестничного пролёта, и я едва не впечатываюсь в его широкую спину.
- Проходи, - он толкает дверь вперед, включает свет. – Это твоя комната.
- Здесь красиво, - отвечаю спокойным тоном.
Мне хочется задать Юсупову множество вопросов. Например, о том, как надолго я здесь? Могу ли я увидеть тело брата и нормально его похоронить? А ещё почему он меня спас? Неужели сжалился?
Похоже, детская мечта шестилетней девочки выйти замуж за взрослого друга моего брата осуществилась.
Помню, как хвастала подругам по интернату, что однажды Давид станет моим женихом и возьмет меня в жены. Вот только я даже не догадывалась какой ценой.
Ступаю окровавленными ступнями по чистому светлому полу, оставляя следы. Давид замечает кровь и немного хмурится.
- Сейчас помощница по дому обработает твои раны и даст одежду. А пока прими душ и приведи себя в порядок.
Я знаю, что ужасно выгляжу. Мои волосы спутались, а одежда пропиталась и воняет подвальной сыростью. Юсупову должно быть неприятно стоять рядом со мной.
- Хорошо, - произношу, когда она разворачивается, чтобы уйти. – Спасибо… спасибо, что спас меня, Давид.
Он ничего не отвечает и выходит в коридор.
Ванная комната, которая прилегает к моей спальне, по размеру напоминает нашу с Женькой квартиру. Огромная, светлая, с джакузи и просторной душевой кабинкой.
При других обстоятельствах я с радостью попробовала бы понежиться в пене и с пузырьками, но сейчас у меня не осталось ни физических, ни моральных ресурсов, чтобы этого делать.
Подхожу к большому зеркалу в пол и с ужасом смотрю на своё отражение. Помимо непрезентабельного внешнего вида, первое, что бросается в глаза - это взгляд. Теперь он пустой и холодный, будто из меня вынули душу, выпотрошили всё живое. Я больше ничего не чувствую. Ни боли, ни сожаления.
