Запасной инстинкт

– Федь, ты несешь ерунду.

– Он тебя выгонит! – заорал Федя. – А я еще добавлю! Как ты себя ведешь, твою мать?! Ты что, не знаешь, что дальше будет?!

– А что будет дальше?

То ли тон – насмешливо уверенный, который Сизов виртуозно умел применять, – а может, то, что он еще раз откусил от яблока и стал жевать, совершенно вывело Федю из себя. Он замычал, кинулся головой вперед и схватил Сизова за горло.

– Ты… ты сволочь последняя, Гриня, – в лицо ему выпалил он и приналег на его слабое горло.

Сизову стало нечем дышать, стены поехали, столкнулись и обрушились ему на голову.

– Ты бы… поостерегся, Гриня! А то рука у меня тяжелая, могу ненароком и повредить что-нибудь.

– Отпусти, – прохрипел Сизов. – Отпусти меня!..

Перед глазами все плыло, и что-то лиловое и колышущееся занимало все больше места в голове, и тогда Федя отпустил его.

Чтобы не упасть, Сизов схватился за стену, оперся, и воздух рвал ему горло, которое сильно саднило, и раздирал легкие и, попадая в голову, разбухал там, и лопался где-то на уровне висков.

Сизов разлепил глаза – прямо перед ним маячила Федина физиономия, ставшая еще более несчастной.

– Ты смотри не упади, – пробормотал Федя виновато, и Сизов опять сказал, чтобы тот шел, но уже другими словами.

Федя еще некоторое время топтался рядом, словно соображал, не надо ли оказать Сизову экстренную медицинскую помощь.

– Я тебя предупредил. Ты… это учитывай. Сизов, кашляя, распахнул входную дверь. Все это было смешно – даже подраться как следует они не умели!

Федя еще помаялся немного, а потом ушел, Сизов долго слышал его топот и тяжкие слоновьи вздохи.

Он никогда не думал, что все сложится так погано. Он вообще не любил сложностей, вернее, не признавал их. Даже от женщин, которым непременно хотелось сложностей, он моментально избавлялся – так, чтобы потом его ни в чем нельзя было обвинить и навязать еще немного этих самых сложностей.

Впервые в жизни он не знал, что ему делать дальше.

Троепольскому рассказать нельзя. Бросить все тоже никак нельзя, да и что-то похожее на мужскую гордость в нем взыграло. Бросить означало бы подчиниться, сделать так, как приказал ему Федька, и Сизов вдруг решил, что одновременно это означает потерять уважение к себе. Хоть бы даже из упрямства он должен стоять на своем.