Записки под партами

Хахаль ее семенит возле меня, то и дело косится, но молчит.

— Это у нас новый папочка? — Говорю, а самому блевать хочется от всей это радужной картины. В воздухе веет табаком и виски, а про Новый Год тут не слышали: ни елки с игрушками, ни мандарин, ни уж тем более Оливье. Зато за барной стойкой валяется пустая пачка от презервативов, а рядом лубрикант.

— А ты чего так поздно в гости забежать решил, — мать усаживается на высокий стул, закидывает нога на ногу и тянется к стакану с виски. Хахаль ее подбегает, как мелкая шавка, и покорно пристраивается возле спины.

Сразу видно, послушный мальчик.

— Сегодня праздник, не слышала? — Стискиваю зубы до боли, руки в карманах длинной парки сжимаются в кулаки, до того отвратительно все это зрелище. А ей не стыдно ни капли, в таком вот виде перед сыном сидеть.

— Так мы отмечаем, — сухо сообщает она мне, — виски хочешь?

— Может мне вообще твой номер удалить? — Срывается с языка фраза, которая крутилась уже на протяжении долгого времени. Просто озвучить ее не мог, боялся.

Все почему-то тешил себя надеждами. Думал это временные трудности в наших отношениях, думал, что депрессия у матери затяжная просто. А ведь никто из родителей не спросил у меня, какого их сыну лишиться семьи было. Никто из них не подумал, что от развода страдают не только взрослые, но и дети. Да, мне уже восемнадцать, но это не говорит о том, что я готов отказаться от заботы и любви.

— Ну… — тянет уныло мать. Маленькие льдинки кружатся в ее стакане с виски, медленно таят и разбавляют алкоголь водой.

И, кажется, в те секунды судьба решается. Моя судьба. Судьба нашей семьи.

— Понятно, — отзываюсь тихо. Подросток внутри меня разрывает грудь, свинцом заливая сердце. Так тяжело и противно одновременно мне уже давно не было. Отворачиваюсь. Потому что чувствую, влажность подкатывает к глазам. Не плакал я никогда. Не помню такого. А сейчас просто накатило. Обида видимо. То самое психологическое понятие, которое как говорят мозгоправы, разрушает изнутри, поражая под самый корень.

Иду к выходу, а все еще тешу себя надеждой, что мать вот-вот позовёт меня по имени. Опровергнет все глупости в моей голове и одарит той самой улыбкой, которую я вижу теперь только на старых фотографиях. Но ничего не происходит. Она сидит там на своем дорогущем стуле, пьет виски и ждет, когда чужой ей человек закроет дверь с другой стороны. Чужие. Вот кто мы. Эдакая видимость семьи закончилась, когда исчез штамп из паспорта.