Мы просто стоим так, позволяя рукам притягивать нас сильнее друг к другу.
Сашкино сердце начинает стучать сильнее — я чувствую, как каждый удар отдается в мои прижатые к его спине ладони. Это длится совсем недолго, а потом он сам отступает — как-то резко и сразу на несколько шагов."
"Проводит пятерней по волосам, как будто хочет заодно «причесать» и свою резкость.
— Мне… нужно в душ. — Еще шаг назад, прикушенная с досадой губа. — Прости, воняю, наверное, как скотина.
— Нет, отлично пахнешь.
— Пчелка, ты вот ни хрена сейчас не помогаешь.
— Прищуривается, нервно сглатывает и так сильно сжимает ладони в кулаки, что на руках вздуваются вены.
— Можешь брать любое полотенце, — быстро отвечаю я и зачем-то отворачиваюсь.
Но все равно делаю это слишком поздно, потому что все равно успеваю заметить, что его брюки — сидящие абсолютно безупречно — слишком выразительно натянуты впереди.
Слышу, как он идет в ванную. Закрывает дверь. Жду, когда щелкнет замок, но этого не происходит, а мое нутро буквально вопит: «Да запрись ты, блядь, пожалуйста!»
Я машинально застилаю диван, стараясь избавиться от мыслей о его руках на мне и о том, как приятно ощущалось его крепкое жилистое тело через футболку.
И что на долю секунды мне очень сильно захотелось, чтобы он перестал быть деликатным понимающим Сашей, а стал просто… засранцем, который делает — и не спрашивает.
Пока Сашка в душе, быстро переодеваю пижаму на другую, почти такую же — просто чтобы хоть немного избавиться от лежащих поверх одежды воспоминаниях о его прикосновениях.
Забираюсь в кровать почти полностью с головой под одеяло.
Но даже так все равно слишком отчетливо слышу звук льющейся воды.
Он заполняет квартиру. Монотонный и успокаивающий.
Убаюкивающий.
Погружающий в сон.
Глава двадцать седьмая
Воскресенье.
Солнце, наглое и жизнерадостное, уже вовсю хозяйничает за окном, пробиваясь сквозь полупрозрачную органзу штор. Я приоткрываю глаза и смотрю в белоснежный потолок, по которому бегают непонятно откуда взявшиеся разноцветные «зайчики».
Впервые за долгие-долгие месяцы не хочется сразу вскакивать.
Не хочется тянуться к телефону.
Не хочется проверять почту, чтобы убедиться, что мир не рухнул без моего ежесекундного контроля. Напоминания, планерки, списки дел — все это растворяется в утреннем свете, становясь каким-то призрачным и неважным.
Я просто лежу. Долго. Веки все еще тяжелые, словно налитые свинцом, но сознание уже лениво, по-кошачьи, потягивается, просыпаясь почти одновременно с мыслями.
