Мне кажется, или в его голосе проскользнула сталь, когда он произнес фамилию генерального? Я не решаюсь посмотреть, боясь подтвердить свои самые худшие опасения. Боюсь увидеть, как в его взгляде гаснет последний огонек тепла, сменяясь холодной брезгливостью. А еще — разочарованием и презрением.
— А сейчас вы… — Слава не заканчивает, давая мне возможность самой обозначить того, что между мной и Резником на данный момент.
— Мы… все, — мотаю головой. Господи, где была моя голова. Когда я соглашалась на ту поездку?! — Расстались.
— Угу. — На секунду Дубровский прищуривается. Почему-то кажется, что. в его гениальной голове в эту минут складывается какая-то схема — как в покере, расклад карт в руке. Но в чью он пользу и есть ли там вообще место для меня — я стараюсь не думать. — Он тебя достает?
Смотри на карман моего пальто, как будто безошибочно угадывает, кто именно так истошно оттуда «выл». А я не хочу врать ему в глаза. Но и правду сказать не могу. Зачем? Чтобы втягивать Славу в историю, которая целиком и полностью — плод моего легкомыслия?
Поэтому выбираю самый нейтральный — скорее, самый малодушный вариант — и просто мотаю головой.
Типа, нет, все в порядке. Но чтобы не выглядеть совсем уж трусихой, все-таки добавляю:
— Ничего такого, с чем бы я сама не справилась.
На это Дубровский ничего не отвечает.
Не могу отделаться от мысли, что в эту минуту он точно так же как и я не хочет обижать меня враньем и делать вид, что верит.
— Я… я сейчас точно не готова ни к чему, Слава, — говорю я, глядя куда-то в сторону, на тяжелый, вросший в землю штырь фонарного столба.
— Дело не в тебе. Я просто не готова. Ни с кем.
И, пока он обдумывает мои слова, добавляю:
— И не знаю, когда буду готова. А ты… ты не обязан ждать.
Я прекрасно понимаю, что говорю.
Прекрасно понимаю, что фактически, ставлю… точку.
Хотя вряд ли можно поставить точку в конце не написанной истории.
Тишина давит, сгущается, становится почти невыносимой.
Я слышу только собственное прерывистое дыхание и гулкий стук сердца в ушах.
— Мне нравилось обсуждать с тобой книги, — все-таки прорывается истеричная попытка сердца задержать хотя бы что-нибудь. Я ненавижу себя за это, но… мне правда нравилось разговаривать с ним. Нравились даже его колкости, потому что они был настоящими, и потому что я в ответ не боялась так же честно говорить все, что думаю. И как чувствую. Мне нравилось быть живой.
