— У отца сердце прихватило! Ему плохо! Очень плохо! А ты просто сбрасываешь!
У меня в груди все ухает куда-то вниз, обрывая ниточки самообладания.
Папа. Сердце. Плохо.
Эти слова молотом бьют в виски, выхолаживая кончики пальцев до полного онемения.
— «Скорую» вызвали?! — Забываю о пробке, о правилах дорожного движения, обо всем на свете. — Мам?!
— Да какая «скорая»! — она всхлипывает. — Пока они еще доедут…!
Я судорожно пытаюсь сообразить, как развернуться в этом чертовом потоке машин. Руки дрожат, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.
— Я еду, мам! — кричу и одновременно выкручиваю руль, пытаясь втиснуться в соседний ряд, под возмущенные гудки других водителей. — Я уже еду! Я еду, мамочка, все будет хорошо. Не плачь, мам! Мам?!
Слова матери — «сердце прихватило», «очень плохо», — ввинчиваются в мозг раскаленными иглами, выжигая остатки самообладания. «Медуза» ревет, как раненый зверь, продираясь сквозь вечерний городской трафик. Я нарушаю все мыслимые и немыслимые правила, перестраиваюсь через две сплошные, лечу на мигающий желтый, игнорируя возмущенные гудки и матерные выкрики из соседних машин.
Плевать. Сейчас мне на все плевать. Лишь бы успеть. Лишь бы папа был в порядке.
Знакомый двор встречает меня миганием сине-красных огней. «Скорая» стоит прямо у подъезда, ее тревожный свет режет глаза, отражаясь в мокрых от подтаявшего снега окнах. Сердце ухает куда-то в пятки. Я вылетаю из машины, даже не заглушив мотор, бросаю ее как попало, перекрыв выезд какой-то старенькой «девятке».
Подъезд. Знакомая, обшарпанная дверь. И, конечно же, не работающий лифт — эта сволочь ломается с завидной регулярностью. Чертыхнувшись, несусь вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, чувствуя, как легкие разрываются от нехватки воздуха. Седьмой этаж. Когда-то я взбегала сюда играючи, а сейчас каждый пролет — как пытка.
Дверь в квартиру родителей приоткрыта. В нос ударяет резкий, тошнотворный запах лекарств — валокордин, корвалол, что-то еще, от чего меня мутит.
В прихожей — никого. Только брошенное на пол Лилькино пальто и разбросанные детские ботинки. Андрей и Ксения здесь? Где? У соседей?
— Мама! — кричу я, врываясь в квартиру.
Тишина. Гнетущая, вязкая, от которой стынет кровь.
Наконец, из кухни появляется мать. Лицо у нее заплаканное, осунувшееся, волосы растрепаны. Увидев меня, на мгновение замирает, а потом на ее лице появляется привычное выражение — смесь упрека и вселенской скорби.
