— Я… Вы… — заикаюсь, разнервничавшись, и впервые, наверное, испытываю трудность с тем, чтобы сформулировать простое предложение, способное отразить цель моего визита. — Я пришла к Марселю.
Прищуриваясь, делает шаг вперёд и, нависая надо мной чёрной грозовой тучей, буквально прожигает лицо своими глазами.
Глазами с полопавшимися красными сосудами на белках.
Глазами, в уголках которых проступила сеточка из вен и морщин.
Глазами, отчётливо транслирующими боль, злость и ярость.
Сколько ночей он не спал?
Выглядит крайне уставшим, эмоционально истощённым и измученным.
— Я понимаю, что вы не хотите меня видеть, но…
— Пошла. Вон.
Эти слова сказаны не громко, но столько в них лютого гнева, что еле сдерживаюсь, дабы не зарыдать.
— Ян…
— Не вмешивайся, Беркут, — пресекает попытку мужчины влезть в наш разговор.
Беркут.
Перевожу взгляд на него. Это ведь тот самый крёстный из Москвы, у которого Марсель собирался просить помощи.
— Мне… нужно к нему, — голос предательски дрожит, но я всё равно стараюсь показать, что отступать не намерена.
— А мне нужно, чтобы мой сын вернулся к жизни, — ядовито цедит Абрамов-старший сквозь зубы.
— Ян Игоревич…
Чувствую, как по щекам скатываются горячие слёзы.
— Проваливай отсюда.
— Я прошу вас, — судорожно выдыхаю. — Дайте мне с ним увидеться.
— Нет.
— Просто позвольте…
— Я сказал нет! — повторяет жёстко и уходит.
Уходит!
— Что с ним? Почему Марсель до сих пор в реанимации? Он в сознании? Скажите! Ян Игоревич, сжальтесь надо мной! — в порыве безысходности бросаю.
Секунда.
Две.
Три.
— Он в медикаментозной коме, — произносит убито, касаясь пальцами железной ручки двери.
Я не знаю, что это значит, но слово «кома» — звучит очень-очень страшно.
Тишина оглушает меня, дезориентируя.
В ушах неприятно звенит и пульсирует.
Перед глазами всё та же жуткая картинка появляется.
Трасса. Перевёрнутый мотоцикл и парень, лежащий в нескольких метрах от него…
Сердце пропускает удар и следующий, жизненно необходимый, совершает лишь после того, как я с шумом втягиваю ртом воздух, который по ощущениям содержит мельчайшую пыль из стекла.
Ведь в груди после этого вдоха так невыносимо больно становится…
— Умоляю. Пустите! — уже в спину отчаянно кричу. — Я не могу уехать вот так! Пожалуйста. Прошу вас… — перехожу на резонирующий с криком шёпот. — Всего один раз. Клянусь, больше я вас не потревожу!
— Никогда, Джугели, — повернувшись, добавляет он. — Не потревожишь больше никогда.
