Запретная нота

Смаргиваю сердитые слёзы, застилающие глаза. Папа неправильно истолкует это. Он подумает, что я плачу, потому что мне больно, а на самом деле я плачу, потому что другой вариант — задушить его.

Я выбегаю из машины, и презервативы падают на землю.

Рон поднимает их и протягивает мне.

Хватаю коробку и бросаю её в машину. Серебристые упаковки вылетают из крышки и разлетаются над головой отца, как конфетти.

Глаза отца расширяются от шока, и он отбивает латекс грубыми, бешеными движениями.

Смотреть на это приятно.

Так приятно, что я понимаю, что хочу большего.

Больше этого шока в его глазах.

Больше ощущения победы.

Мои губы кривятся в знак мрачной уверенности, и я наклоняюсь к машине, чтобы сказать через окно.

— Ты прав, папа. Я тот самый сын, который срывается с катушек, не заботясь о последствиях.

— Я покажу тебе, каково это, когда я выхожу из себя.

Иду в дом с новой решимостью.

Папа считает меня неудачником.

Всем нравятся аутсайдеры.

Пришло время показать папе, какой ад может обрушить на его королевство кто-то вроде меня.

Я ненавижу похороны.

Они напоминают мне о ней.

То, как рыдала её мать, отказываясь позволить работникам кладбища опустить гроб в землю.

Как плакали её сестры, беззвучные слёзы катились по их лицам.

Как никто не пришёл.

Она умерла в одиночестве.

И всем было наплевать.

Всем, кроме репортеров.

Журналисты, которых приходилось сдерживать полицейской лентой и знаками «не переходить дорогу».

Шакалы, пирующие на нашей боли.

Стервятники с тушей.

Эксплуататоры даже в смерти.

Я смотрю на травянистый холмик, где покоится мать Каденс. Передо мной — тщательно ухоженный газон, роскошные надгробия и сад, где скорбящие члены семьи могут найти минутку утешения среди красочных цветов.

Последнее пристанище Слоан совсем не похоже на это. Её тело покоится на государственном участке, а надгробные плиты потрескались и откололись. На некоторых даже есть граффити. Вокруг неё — обнищавшие лачуги, следы незаконного проживания. Наркотики свирепствуют. Ежедневные убийства ведут прямую линию к кладбищу.

Только сорняки, которые буйно разрастаются, пируя на разлагающихся костях, питающих почву.

Желчь поднимается в горле, и гнев, дремлющий в душе, вместе с яростью, кипящей под кожей, доходят до кипения.

То, что случилось со Слоан, — непростительно.

Виновный был пойман и сейчас сидит в тюрьме, но виноват не только тот, кто завладел ножом. Вокруг ходят люди, чьи руки испачканы в крови. Люди, которым ещё предстоит понести наказание.