Застава, к бою! (СИ)

Пусть, стоило ему снова изменить выражение, как вся эта взрослость тут же улетучится невесть куда, но сейчас, в этот самый момент, он все же стал немного больше походить на настоящего офицера, которому место на Афганской границе.

— Разрешите быть с вами откровенным, — начал вдруг Пуганьков, словно бы обращаясь не к солдату, а к старшему по званию офицеру.

Это меня, честно сказать, удивило. Однако я не выдал своего удивления. Понимал, что Пуганьков разнервничался.

— Что вы хотели, товарищ лейтенант? Говорите. Не стесняйтесь.

— Сложно это, когда вот так… — начал он неловко, — вчера в учебке, а сегодня уже в бой… В общем…

— Сложно, — согласился я, когда Пуганьков замолчал, явно подбирая слова.

— Испугался я, если честно. Испугался до смерти, Александр. Правы вы были тогда, когда меня в трусости обвинил. В том, что я хочу оставить заставу.

— Сейчас уже нет особого смысла это вспоминать, товарищ лейтенант.

— Есть, очень даже есть, — поторопился ответить мне Пуганьков, — потому что вы мне, товарищ Селихов, открыли глаза.

Я ж как-то все это неосознанно… Будто бы в глубине души боялся. Будто бы… Ну… Как когда ты знаешь, что долг тебе нужно выполнять, но боишься. И потому, кажется тебе, что все, что ты делаешь, это чтобы долг свой исполнить. А на поверку оказывается, что вовсе это и не так… Что ты просто за свою шкуру трясешься. Себя обманываешь.

Пуганьков вздохнул. Добавил:

— Так и у меня было. Но вы мне показали, что можно и по-другому.

Я молчал, только едва заметно улыбался Пуганькову.

Лейтенант же, проговаривая свои слова, мимолетом ловил мой взгляд, а все остальное время будто бы пытался его избежать. Будто бы стеснялся на меня смотреть.

— Показали, что я могу этот свой страх переломить через колено.

— Это нужное умение. Для любого солдата нужное.

— Знаю, — снова вздохнул он, — но одно дело знать, а другое — это своею душой почувствовать. И тогда, у дувала, вы, товарищ Селихов, мне это помогли сделать. Я теперь понял, что означает это пресловутая «призирать страх», о котором в учебниках пишут.

Мне кажется…

Он осекся и будто бы даже зарделся.

Я видел, как хотелось Пуганькову мне выразить свои мысли, и как он этого сам же смущался. Тяжело ему было признавать свою несостоятельность, которую он, может быть, и понимал, но только в глубине своей души. Но принятие — первый шаг к исправлению. И его Пуганьков уже сделал.

— Кажется, я только сегодня, — решился наконец Пуганьков, — только в бою по-настоящему понял, что такое быть офицером.