Скоро мы поднимем их в небо…»
«Только чтобы мама не видела!»
– Дяденька…
– Что?
– Благослови Батюшка Огонь твою доброту!
– Нашла доброго.
– Мы злых повидали. А ты хотя слову не веришь, врунами-крадунами честишь… всё равно выручаешь.
– Я в дружине ходил, – зевнул Светел. – В Царской, у Неуступа.
И замолк, будто это всё объясняло. Вырубил из скрипучего снега два кома, начал подкидывать.
«Брат Аодх! А ещё мы Опасному помогали против владыки мёртвых зверей! Я там тоже была! Вот смотри…»
Два рисунка
Отреченные книги, хранившие небо Прежних, ютились в Книжнице на отшибе.
Этот отнорок пробили перед самой Бедой, здесь даже не было дудок наверх для свежего воздуха. Оттого дверь в хоромину, прежде не отпиравшаяся годами, теперь стояла приоткрытая. Книгам всё равно, а людям быстро делалось душно.
Город, поди, уже синими сумерками затянуло… Вспыхивали огни, на исаде сворачивали торговлю, в улицах пахло жареной рыбой, тёплыми калачами, морской солью, кислым пивом… И кто-то, смешав грубые краски, являл на отмытой стене всё, чем жил сегодня Господин Выскирег.
Драку в «Сорочьем гнезде». Ведигу, взятого порядчиками. Скорый суд праведного Гайдияра, назначившего воришке десять горячих…
Сизарь сидел на низкой скамеечке у порога и, как всегда вечерами, тоскливо хотел в прежнюю жизнь. Вот по утрам бывало хорошо. Он учился выводить ровные круги без гвоздика и шнурка. Повторял затейливые буквицы и узоры, достойные украшать царские грамоты… Хранитель Нерыба повелевал целой ратью художников и учёных писцов.
Среди них были неуживчивы лишь сусальщики, остальные за работой переговаривались, шутили. Так дело пойдёт, Сизарь тоже натореет читать и писать. Зачем бы это ему? Вчерашний уличник толком не знал, но буквы, дышавшие тайными смыслами, были красивы.
У Нерыбы время летело буревестником, здесь ползло морским студнем. Минули дни беспросветной работы, когда Сизарь без конца переделывал чертежи, творя невозможное – раскатывал звёздный шар плоскими листами, клёпку за клёпкой.
Проще было подарить Мартхе сам шар, но какое! Тадга всё находил в нём изъяны и на чём свет ругал гончаров. Авось, говорил он, шегардайские окажутся искусней!
И вот Мартхе уехал. И Смоголь уехал. И чертежи, завершённые в самый день проводов. А Сизарь остался.
И у господина счислителя не было для него нового дела."
"Сизарю даже не приказали повторить чертежи.
