Хозяин кружала весь день подносил Косому дармовое пиво, отвёрстывая обиду. Витязь молчал, усмехался… понемногу проигрывал серебро.
Когда мошна иссякла – начал ставить в кон доспех. Помалу. Безжалостно. Поножи, наручни, латные рукавицы… Всё – без прикрас, но такого уклада, что и позолоты не надо. Проигрывал, возвращал, ставил снова… Когда на столе оказался шелом, промятый, но не пробитый жутким ударом, воры забеспокоились. Витязь, кажется, намеренно рушил всё, что крепит в земной жизни воинского человека.
Худого не удумал бы, как всё проиграет!
– Ты что творишь, твоя почесть? – подступили к Косому люди посовестные. – Не богопротивное ли замыслил? Твои придут, с нас будут спрашивать! Что велишь отвечать?
– Не придут, – сказал воин. – Не спросят. В том моё вам крепкое слово. А что я задумал, то между мной и Богом Грозы, а вам дела нету.
И метнул кости.
Роковые кубики покатились и застучали, являя то гусли, то щиты, то луки со стрелами…
Шлем в этот день трижды уплывал от него и трижды возвращался, словно умоляя не отдавать: «Я тебе жизнь спас, а ты?.
.»
Витязь исступлённо выталкивал его, захватанный чужими руками, обратно в кон. «Не надобен. И жизнь эта клятая не нужна…»
И в конце концов шлем, как вся прочая справа, осел в коробах у жуликоватого маяка, даже в тёплом кружале редко вылезавшего из полуторной шубы. По всему оплечью свисали пышные собачьи хвосты, за что шибаю дано было прозвище: Хобот.
Он, верно, уже предвкушал, как придёт на купилище, как гордо разложит товар в добычном ряду… Может, с того вновь двинутся в гору изрядно пошатнувшиеся дела!
– И латы продавал, и щиты, и рубахи железные… а вот пояса воинского до сих пор не бывало.
Слышь, твоя почесть? На пояс будешь играть?"
"Ох, зря он это сказал… Налитые кровью глаза из просто чёрных стали двумя дырами. Хобота смело со скамьи, только валенки блеснули гладкими камысовыми подмётками.
– Косоглазый косорукого победил! – обрадовались посовестные.
Упавшего подняли со смехом, он и сам посмеялся.
Обидчивому маяку барышей не подсчитывать. Особенно если на правой руке, некогда покалеченной, едва шевелятся пальцы.
А как позже выли под плёткой его псы и тощая девчонка-рабыня, того никто не слыхал.
Косой же требовал пива, пока не уронил смоляную голову в убогую кучку сребреников, принесённых игрой. Даже не воспротивился, когда его под руки отвели в собачник, а деньги, обёрнутые тряпочкой, положили на санки.
