Он в последнюю ночь подпевал нашей общей молитве,Боевые труды вместе с нами хотел поднимать.Мы прогнали мальца, чтоб держался подальше от битвы,Чтоб своим возвращеньем порадовал бедную мать.Он прощался и плакал, от нас уходить не спешил…Только в чёрных глазах не прочтёшь обнажённой души.Отоспавшись, Косой вынес в кружало кольчугу.
Очень дорогую.
Тяжеленную, длинную, воронёную, с блестящими рубцами ударов.
Витязю с такой расстаться – что кожу с себя живого содрать.
Он и содрал. Когда кольчуга уплыла уже безвозвратно, Косого в собачник не проводили – снесли.
Хозяин со стряпками и блюдницами-непутками сбивались с ног. Гости, обрадованные дармовым развлечением, не спешили долой со двора. Воры уже конались между собой, загадывая, много ли у Косого осталось добра. И что он всё-таки сотворит, когда проиграется в прах. Удавится на том самом поясе?
А наутро, у брода, нас встретила вражья засадаС топорами, мечами и тучами жалящих стрел.И ещё я заметил едва ли не с первого взгляда —Возле их полководца стоял наш весёлый пострел.
Тот, чья к братскому хлебу исправно тянулась рука,Но скрывали неправду чернильные два омутка.Когда на игральный стол легла совня, самые хладнокровные воры не сдержали восхищённого вздоха. Вот это было всем сокровищам сокровище. Длинная, широкая, узорчатого булата! Тот же меч, изогнутый, обоюдоострый. Только ещё и на прочном черене в полратовья.
Страшное оружие.
И человек страшен, которому оно привычнее ложки.
– Удалая ставка, – сказал кто-то.
Чем ответить, чтобы не сорвался, не выплеснул гнев свой и боль этой совней да по слишком хитрым головушкам?
Посмотрели на хозяина кружала.
Тот взгляд отвёл.
Посмотрели на Хобота. Тот задумался. Мигнул хозяину, вышел.
Хозяин быстренько принёс угощение и, конечно, пузатый жбан пива. Сам принёс, потому что блюдницы побежали за Хоботом, но это заметили только те, кому надо, прочие лишь узрели знак уважения.
Жбан опустел едва наполовину, когда Хобот вернулся. За руку вывел ответный заклад: душу-девицу-загляденье.
Свободным локтем малявка прикрывала лицо, но с Хоботом, даже косоруким, шутки были плохи. Девчонка трепыхнулась пойманной птахой, всхлипнула, замерла, выставленная на погляд.
– В грех великий вгоняешь, твоя почесть витяжеская! Любимицу от груди отрываю!
Ага, любимицу. Кто сравнится с непутками в умении выдавать говно за годьё? Они, за неимением краски свекольной, бледное личико разрумянят скорыми оплеухами. Следы вчерашних побоев замажут белилами.
