Заставят серые губы процвесть пунцовыми маками. Натолкают под одежду тряпья, даруя тощему телу приятные для мужского глаза округлости. И жиденькие волосы развратно переплетут надвое, добавив мочала, чтоб косы толще цыплячьей шеи казались.
Витязь на заёмную красу если и глянул, то с отвращением. Лишь кивнул, хотя против его совни ставка была ничтожная.
Ему было всё равно.
– Каково играть желаешь, твоя почесть? Опять на мечи загадаешь?
– Нет. Кому старшие знаки придут, тому и кон забирать.
По узору булата стекали отсветы жирников.
Клинок плакал, предвидя неминучую разлуку с хозяином.
Хобот долго тряс кости в кулаке, трогал обереги, заводил глаза к подволоку. Наконец метнул.
Выпали копья и мечи.
– О! – сказал Хобот. – Доброе знаменье!
А как ещё толковать, ведь совня – разом меч и копьё.
Косой взял кости твёрдой рукой. Подкинул, бросил не глядя, легко и бестрепетно.
Кубики ещё катились, а к совне потянулось десять человек разом…
И не дотянулись, потому что на обеих кознах выпали гусли.
Крохотные резные значки до удивления напоминали Незамайкины Обидные, умолкшие под мёртвыми звёздами.
Будь Косой хоть немного трезвей, он бы заметил: людишки, толпившиеся у стола, смотрели на его выигрыш как на чудо. Коего – это они точно знали – быть просто не могло, но… было же…"
"Хобот, недовольно бормотнув, откинулся на скамье. Он-то думал уже нынче со свистом и гиканьем нестись прочь, на ходу прикидывая, где расторгуется, в Шегардае или в Вагаше. В городе выгодней, в Вагаше скорей.
Ворьё, напротив, обрадованно загудело.
Раз уж кости столь странно себя повели, значит, вместо того чтобы утешать обобранного витязя, а то и мёртвую чашу ему подносить, предстояло ещё несколько дней развлечения. Будет переходить из рук в руки смертоносная совня, ставшая беспомощной игрушкой роковых сил. И безымянная девка будет бояться то одного, то другого… пока наконец к Хоботу не вернётся… как всё за этим столом всегда возвращалось.
Маяк поправил пояс под расстёгнутой шубой, показывая весомый кошель.
– Дашь ли отыграться, твоя почесть?
Умирая, мы прокляли род, воспитавший измену.
Нашей кровью чужой воевода омыл сапоги.Так услышь меня, внук, из-за пропасти в сто поколений!Бойся карего глаза, а чёрного глаза – беги!А иначе, как мы в старину, слишком поздно поймёшь,Что в болотных оконцах таится бездонная ложь…Косой молча, бессмысленно глядел на свой клинок, едва не ставший чужим. Булатный узор переливался, лучась… как-то презрительно, что ли. Двоящиеся отсветы кололи зрачки.
