Прекрасные плотные листы, добытые не иначе изволением хранителя Нерыбы, упорно порывались скрутиться, пряча подробный чертёж звёздного шара. Тадга с Сизарём догнали царский поезд уже на ходу. Тадга торопливо обнял Мартхе – и сунул другу тяжёлую, как палка, скатку листов, обёрнутую простой мешковиной. Рассмотрев предивно исполненные чертежи, Ознобиша задумался: а не зря ли он взял с собой Смоголя, проявившего себя одной только смелостью?
Он вдруг спросил Эрелиса:
– А как ты сам мечтал бы жить, государь?
Говорили вполголоса.
За меховой полстью спала Эльбиз, набегавшаяся по снегу.
– У меня мечты свинопаса, – усмехнулся Эрелис. – Я воображаю себе дом. Не угол наёмный, не чулан у правящих братьев… дом, где я владыка. Избу, тёплую печь. Жену и детей, чтобы ждали меня с объездов земель. Или из похода, если дядя Сеггар позовёт.
«Теперь ты сам будешь указывать Сеггару, куда ему походом идти…» – мысленно возразил Ознобиша.
– А рядом жила бы с мужем Эльбиз, – сощурился царевич, взгляд ожил, заблестел.
– И ещё хоромину для дорогих гостей, вроде Злата.
Молодой промышленник был извещён о празднестве в Шегардае. Купцы везли весть и Сеггару, но ответа от вольного воеводы пока никто не доставил.
Из полога долетел сонный голос:
– Чуть отвернись, меня опять на посад? За околицу отселяют?..
Посмеялись. Эрелис вернулся с неба на землю:
– Мне жаль, Мартхе. Тебе не дали толком произнести подношение. Я очень хотел, чтобы высокоимённые оценили твой ум.
Ознобиша, давно переросший досаду, лишь улыбнулся:
– Ты одобрил мои разыскания, государь, других похвал не потребно.
– Вот приедем, – Эрелис весомо положил на скатерть ладонь, – призову старцев города, и ты повторишь. Ты искал написанное об отце, а они его знали.
«Ты весь впереди, ты мыслями уже там, – отметил Ознобиша. – Как же ты радуешься свободе, пусть не столь явно, как Эльбиз…»
– Воля твоя, государь. Заодно на них поглядим, последим.
– Ты о чём, Мартхе?
Эльбиз высунулась из полога, растрёпанная, румяная спросонья:
– Боишься, станут перечить? Непочтительное скажут?
– Бояться не боюсь, – сказал Ознобиша.
– А вот открыться понудить надеюсь.
– Почему ты об этом заговорил?
Ознобиша некоторое время молчал. Неворотимый шаг… сколько таких он уже сделал? И который станет последним?
– Мартхе, ты о чём-то умалчиваешь…
Ознобиша глубоко вздохнул и решился.
– На твоём суде, – начал он, – мне не потребовалось оглашать законы. Так вышло, что вместо этого я больше наблюдал и оценивал.
