Кто дал им столь дивную голосницу, хотел бы я знать?
Слово, сказанное в урочный час
Скоморошня стояла занавешенная. На подвыси довершались последние приготовления. Сквозь рогожные пелены неслись боязливые мальчишеские голоса, нытьё девочки. Вот-вот не сдержится, заревёт в голос!
Светел временами слышал эти пугающие звуки, временами не слышал. У самого сохло во рту, мерещились жестяные латы, чужой кафтан, рваная гуня… Светел сидел перед подвысью на раскладной скамеечке, громко и весело играя в Кербогины гусли.
Вёл наигрыши один за другим, меняя через три круга. Гусли были праворукие, не чета погибшим Пернатым. Светел едва успел к ним привыкнуть. Сейчас он ошибётся и всё испортит. Прямо сейчас. Пальцы провалятся между струн. Вовсе не на те струны скакнут…
В трёх шагах сидел дед Гудим. Вот кто, наторев за долгую жизнь, никакого страха не ведал! Старик держал на коленях звонкий андархский уд, пальцы порхали с лада на лад, поспевая раскрашивать голосницы летучими переборами. Как в пляске, когда один выступает чинно и важно, другой – несётся кругами, закладывает коленца.
Доведись поменяться, Светел не справился бы.
«Думал, что-то умею. На самом деле ни приёмов, ни хваток… руки-сковородники… завтра в ножки поклонюсь: учи крепче, дедушка. Срам, уда не знаю…»
Гудим то и дело вскакивал, на радость позорянам, размашисто шагал, оставаясь на месте. Изворцы смеялись, детвора пробовала подражать, спотыкалась. Скоморошьи ноги не отродейные, они трудом наживаются. Гудим весело кланялся, хватал то зубанку, то свирель, то маленький бубен.
«…И на варгане, и на дудочке… и в бубен правильно бить…»
Качался плетёный канат, переброшенный с воза на воз. Над головами игрецов разгуливала по воздуху, плясала девка Лаука. Широкие расписные штаны, парчовая душегрея, кисейные рукава! Как вышла – воздержники среди позорян стали было плеваться, но площади никто не покинул. На то праздник, чтобы отрицать каждодневные дозволения и запреты. Да и жаль было насиженных мест. Кербога сулил представление о древних царях, а много ли разглядишь потом из-за спин?
Лаука садилась, спускала ножку и вскакивала.
Вертелась и гнулась, прыгала в обруч. Выделывала на тонкой ниточке, что не всякий исполнит на земной тверди. Парни пялили глаза, девки дулись, завидовали. Светел уже мечтал когда-нибудь так же пройти по канату или узенькой жерди. «Другие могут, а я?»
Наконец перед подвысью явил себя Кербога с большим бубном в руках. Воздел колотушку – раз, другой, третий.
