«А брат спасти его не подоспел…»
Светел оглянулся на скомороха. У Кербоги путались в бороде слёзы.
– Эх, не помиловали, – сказали справа.
– И простить бы дурня миру на радость, – вздохнули слева. – Да кто ж над мораничами властен, кроме царя!
Марнава взошёл на ледяные ступени без понуждения.
– Отрыщь! – пугнул прочь Онтыку.
Сам взял в руки петлю. Оценил крепость верёвки, проверил, легко ли бегает узел.
Оставив балагурить, обвёл поле тяжёлым, звериным взглядом. Стало видно, каков бывал, когда с кистенёчком у поворота сидел.
– Вы, изворские, – раскатился глухой рык, – меня не ловили, не побеждали! Не видать вам моего поклона, валенки, а поклонюсь-ка я сапогам!
И, обратясь к Светелу, отдал малый обычай.
Бестрепетно сунул голову в петлю.
– За Кудаша-батюшку! За Телепеню, брата названого!
И прыжком бросился с ледяного уступа.
Толпа не скоро ожила голосами:
– Каков, а! Верно, проклял бы, когда б не добрый ужин вчерашний.
– Люб молодец и в разбойнике…
– Перекуйте, небесные Кузнецы, худые души на добрые.
– И умерли смело, а всё одно пойдут волкам сытью.
– Как дорожных людей на потраву бросали, так и самих.
– А верёвка счастливая? Верёвку кто заберёт?
– Пошли, ребятище, – сказал Кербога.
Светел задумчиво сдвинулся с места, оживляя пальцы ног, замлевшие от стояния на снегу в красивых сапожках.
– Ты меня придержал, – пока шли, сказал он Кербоге. – А я и послушался…
Кербога вздохнул:
– Ты удивил меня, маленький огонь. Я думал, у вас на Коновом Вене до сих пор бьют за песню любви, усматривая присушку.
– Ещё как бьют, – кивнул Светел. – Я сам сусала расписывал, когда про наших девок горланили. Но не на шибеницу же тащить!
Кербога скорбно ответил:
– Когда-то я думал, будто наша держава, гордая законом и книгой, покинула в прошлом обычай равнять песню с ворожбой. Я ошибался.
– Ты слезу обронил…
– Я горевал о том, что столь изысканный голос больше не восхитит нас к звёздам. Увы, несчастный сам выбрал шараханье по притонам.
Наверно, грубое веселье разбойников кормило сытнее вечного поиска, устремлённого к небу… И лишь перед смертью… ты же слышал, что он спел последним дыханием?
Светел даже удивился:
– Про царевну Жаворонка и верного Сварда. О них повсюду поют."
"– Это моя песня, – вздохнул Кербога. – Я сложил её много лет назад, благодарствуя… одному человеку. Но я, на ту пору отлучённый от струн, преподнёс своему заступнику лишь слова.
