Разбойников казнили на другой день поутру.
Вся Извора вывалила в поле, искони отведённое для гуляний. Примчались дети. Оставили хлопоты бабы. Выползли древние старики. Всем хотелось увидеть, как простирает руку закон.
– Далёко царь, а не без Правды живём.
– Строга расправа моранская. Не откупишься!
– Любишь смородину, люби и оскомину…
– Деда, что за смородина?
Светел вышел в сапожках, хранимых для Шегардая. В тёмно-синем плаще, расшитом серебряной канителью. Как унаследовал от Крыла вместе с гуслями и мечами, так и надевал, может, раз или два.
Зажиточные мужи косились, завидовали. Ни у кого здесь не было такого плаща. А под плащом – новенького суконника, чёрного с голубым, взятого в животах боярина Оскремёта. Светел стоял с непокрытой головой, распустив косы, как перед боем. Дивись тот, кто смерти близко не видел!
– Многие от зла отступают страха ради моранского.
– А головники в ночи озираются: ну как по следу Ворон летит?
– Тень во тьме, перст Владычицы беспощадный.
– Ни следа, ни вида, и не поймёшь, что сразило.
– Сказывают, в трёх местах разом является. Быстрей ветра несётся.
– С чего рекло такое?
– А он, где злодея скогтит, пёрышко из крыла покидает.
Сорванец, нахально пенявший Светелу насчёт тыла, хотел подойти, не посмел. С десятка шагов уткнулся как в стену. Светел не видел мальца, не видел красёнушек, любовавшихся его нарядом и статью. «Где лыжи… дверь с петель… Про кого песню слагал? Рвался брата спасать, за песни казнимого. А если гусляр чуженин – в сторонке коснею?»
– Везут! Везут!
Из тумана выплыла запряжённая оботурица.
Неказистая, шерсть колтунами. Марнава и скитун бочком сидели на дровнях, рядом плёлся Онтыка. Всего полверсты, но своими ногами ходят живые. Мёртвых на погребение всегда везут сани.
Палач и двое, уже не обязанные дневному миру, тотчас увидели впереди повершенье своих забот: ледяные столбы с переводиной, висячие петли. Онтыка споткнулся.
– Хорош мостик изладили, – похвалил Марнава. – Вприпляс пойдём, с ноги не собьёмся.
Он говорил громко, преувеличенно весело.
– Умел набедить – умей кару принять, – слышалось по сторонам.
– Пытки не будет, а петли не минуешь.
– Винись, Марнава! Миру покайся, Владычица меньше муки отмерит!
Второму обречённику, тихому и вялому, ничего не кричали. Марнава цепко встал на дровнях, принялся кланяться:"
"– Винен, люди добрые, винен! Как есть крив! Сам впредь не стану и друзьям с недругами закажу!..
Хотя какие ему теперь недруги и друзья.
