Скитун всё смотрел на близившиеся столбы, не отводил взгляда, лишь сглатывал. Марнава деловито спросил:
– Каково мыслишь, втиснемся? Плечами не стукнемся?
Под виселицей для них был устроен ледяной же всход. Крутые ступени, площадочка, гладкий скат.
Обрыв в пустоту.
Подобие бездны, у края которой однажды постоял Светел. В тот обрыв канул мир. Здешнему предстояло принять всего-то двоих.
Краем глаза Светел вдруг заметил Кербогу. Почтенный скоморох не хотел смотреть казнь, отговаривался подвёрсткой нового представления… в итоге всё же пришёл.
Встал рядом, тихо спросил:
– У вас на севере такое бывает?
«У нас люди добрые, живут вежливо. Если что, месть мстят, но чтоб по чужому слову в петлю тащить…»
– Не слыхал.
– А здесь людям праздник, – сказал Кербога, и Светел не мог понять, хвалил он соотчичей или хулил. – Рука царя закон утверждает. Изворцы будут внукам рассказывать, как Эрелис, ещё не воссев, расправу крепкую брал.
Палач Онтыка, страшась прежнего вожака, первым поднял с саней безропотного певца.
Тот всё так же молча побрёл на неверных ногах, вымеряя свои отходные шаги по земле. Ступенька, ещё ступенька, ещё.
…Лобный, глядный уступ наверху. Всё, дальше нет земного пути. Белёную рубаху без пояса раздувало на тощем теле парусом – в небо лететь.
– Кайся! – кричали снизу. – Ответь, как цариц хаял! Как с разбою жирел!
– Поди, сам ножичка не чурался!
Онтыка взял петлю, надел на певца, поддёрнул под ухо.
Чуть отступил.
Запруженный луг жадно смолк от края до края: в чём повинится?
Скитун истратил прощальные мгновения жизни, чтобы распахнуть руки объятием… и запеть.
Это было в горестный год.Ждал скончанья света народ.Осаждён оплот,Битва у ворот,Дым пожара затянул небосвод…Светела облило морозом. Попевка, слова, голос!.. Всё взмыло вихрем, какого не достигал даже Крыло!
И вот этой-то роскоши нашлась одна только служба? Срамные песни орать, воровских людей тешить?
И вот этого голоса не будет больше на свете?
Угарная удаль чуть не бросила Светела вперёд. «Я царь, мне право!»
Спасти, удержать на земле диво, явленное бросовым, казалось бы, человечишком…
Крепкая пятерня Кербоги сжала плечо.
То самое, с легко проступавшими синяками.
Выносное, последнее наголосье звенело отчаянно долго. Скитун вдруг дёрнул кистью руки, и Онтыка что было сил толкнул его в спину.
Так вот на что пошли сребреники, о них ли жалеть.
Певец рухнул вниз и закачался в петле, быстро успокаиваясь.
Эхо голоса блуждало ступенчатыми улицами Изворы.
