Молодой полководец оглянулся, вскочил, яростно замотал головой.
Гудим тоже встал, негодующе указал десницей: «Прочь!»
Светел не уступил. Топнул ногой – почти как в Сегде перед воротами. Подвысь загудела.
Позоряне одобрительно закричали.
Грех противиться родительской воле, но царевича полюбили и уже болезновали о нём, как болезнуют о герое сказания. Ибо в песне властвует свой закон, не тот, что в каждодневном быту.
Кербога вышел вперёд:
А сын – своё. Коса на камень!В те дни не знала шуток честь.Ещё вчера повсюду славен,Царевич попросту исчез…Гудим так и стоял, гневно указуя перстом.
Под ногами мятежника разверзлась западня и поглотила его.
Из грамот вымарано имя,Второму сыну отошёлПрестол – и якобы другимиСтрана избавлена от зол.Царю поднесли пачку берёст, крупно исчёрканных письменами. Гудим картинным движением швырнул их долой с глаз. Под благословляющую руку бросился отрок, припал на колени, вскочил наследником трона. Запрыгал, довольный, даже показал язык позорянам. Кербога его этому не учил, однако пришлось как раз.
Люди смеялись, гадали, которого из царей представлял забавный мальчишка.
Кербога продолжал:
Недолго сказывать осталось.Печальна участь бунтаря…Как будто вовсе не рождалосьТакого сына у царя!О нём не плакала столица,Не выли ратные рога.Сын прачки в жёны взял девицу —Стучала весело нога.Вновь открылся задник с лугами, избами, солнечным небом. Дробным шажочком прошла гибкая Лаука, окрученная в деревенскую скромницу. Подбежали ребята, бросили ей на плечи свадебный плащ, покрыли головушку полосатой фатой.
Сын прачки повёл невесту, бухая в подвысь подвязанным к колену обрубком. Следом пронеслась детвора, долетели звуки веселья, смачные шутки.
Кербога развёл руками:
Ещё сболтнула нам сорока —Под звон и плеск заздравных чарИграл на свадьбе той широкойСлепой отчаянный гусляр…Позоряне ахнули, застонали. Боевые соратники вывели распоясанного воеводу. Светел спотыкался, одетый в лохмотья. Лицо обнимала повязка со свекольными пятнами против глаз. На самом деле ослеплять было принято без пролития крови, но ради славного представления и от истины не грех отступить!
«Осмелишься ли?» – спросил накануне Кербога.
Светел самоуверенно бросил:
«На что?»
«Иные верят, ребятище, будто слово, в урочный час сказанное на подвыси, имеет силу сбываться…»
Светел неволей вспомнил давнюю кощуну, гордый обет Сквары. Вздрогнул про себя, но вида не подал, усмехнулся:
«Значит, деду Гудиму царём быть?»
…Встав посреди подвыси, Светел… вновь гулко топнул ногой.
