Очень тихое, ласковое и грустное. Колыбельная попевка обняла Верешка, укрыла, как одеялом: спи, всё хорошо. Он улыбнулся и уплыл в тёплую тьму.
Утром хозяйский сын выполз во двор, как старый старик. После вчерашней гоньбы ныла каждая жилка, но куда денешься? Красный праздничный день настал и отстал, а грево людям подавай без задержек. А значит, вези, тележка ночевщика, мирским трудникам перекус! И на Лапотный кипун, и на Гремячий, и куда там ещё!
Он знал, что разойдётся, воспрянет, но пока было тяжко."
"В ремесленной пахло свежими травами, развешенными для сушки.
На верстаке дожидались толстые куговые стебли. Часть уже обратилась свистульками и дудками на продажу. Кадочка с глиной, деревянные рамки и чеканы для плашек – остроугольные, звёздчатые, прямые…
Виноватый раб, стоя на коленях, подал кружку взвара, горячего, горького и противного. Верешко сел и стал медленно пить, чувствуя, как в тело возвращается жизнь. Ерепенить кощея расхотелось.
«Ну и что теперь? Допросить, где болтался? А толку?»
– Добрый… господин…
– Чего тебе?
– Позволь… к белой рученьке… прикоснуться…
– Зачем ещё?
Раб замялся.
Знать, ответ был слишком долог для безголосого.
Верешко поколебался немного. Протянул левую руку.
Мгла живо завернул нарукавники. Он повивал пясти тряпичными полосами, пряча уродство. Уцелевшие персты были мозолистыми, длинными. Они взяли руку Верешка и стали мять большой палец. От этого по хребту разбежались тёплые токи, захотелось выпрямиться, приосаниться. Мгла перешёл к безымянному пальцу и шишу, и ноги постепенно обрели лёгкость.
Не то чтобы прямо потянуло плясать, просто Озаркино кружало перестало казаться недостижимым. Клешни Мглы осторожно примяли плоть возле большого пальца.
– Кугиклы новые скоро ли уставишь? – спросил Верешко. – Я бы послушал.
Мгла отнял руки. Согнулся на полу, низко свесил серую голову.
«Ну сделает, – вздохнул про себя Верешко. – А отик тут же снова пропьёт…»
Из калитки Верешко вышел бодрым, но судьбе было угодно, чтобы до «Барана и бочки» он добрался не скоро.
Вместо привычного утреннего безлюдья по тёмной улице тёк, набирая силу, торопливый людской ручей. Кто-то быстро шёл, кто-то вовсе бежал.
– Кабрина ворга, – слышались голоса.
– Угомонились досадники.
– Да кто ж их угомонил-то?
Верешко даже не стал пускаться в расспросы, просто побежал вместе со всеми, одержимый дурнотным предчувствием. Он ещё не очень понял, что там произошло. Было лишь ощущение большой и общей беды.
