– Эка притка вас принесла, дуры-бабы!
Черёдники, навыкшие пускать речи злорадниц мимо ушей, кукования об Эдарговиче не стерпели. Надвинулись, ухватили под локти, скорым шагом повлекли прочь. Бабы кричали, рвались… какое.
– Поделом пустомелям, – летело вслед.
– Нешто обходом засекут? Неладно…
Верешко успел порадоваться тому, что вряд ли скоро теперь увидит подружек в «Баране и бочке», успел ужаснуться их будущности, но до Вяжихвостки с Ягармой уже никому не было дела. К вершине Кабриной ворги машистым шагом шла вдова Карасиха.
"
"Она была рослая, властная и крикливая, потому что иные в воровском ряду не задерживались. Ей сказали о сыновьях, она не поверила. Шла багровая, гневная, отмахивала руками. Сейчас обличит вралей, сейчас разгону задаст!
Кокша лежал поперёк гребной скамьи, свесив одну ногу за борт. Менёк – под скамьёй, вытянувшись вдоль полоза. Сломанный хребет Кокши не бросался в глаза, только вывалился на щёку язык. У Менька чёрные потёки пролегли изо рта и ушей. Руку брата он так и не выпустил.
Мать замерла над ними на крутом берегу. Рогожные балахоны и оружие обизорников не имели значения, она видела только одно.
– Уби-и-и-или!.. – взмыл над Отоками раздирающий вопль.
Карасиха заходилась звериным рёвом, топала, плескала руками, рвала ворот и бусы, сдёрнула с головы намёт, словно он внезапно стал тесен. Слушать и смотреть на простоволосую было так страшно, что у ворги затихли прочие голоса. Карасиха же набрала воздуху для очередного безумного крика, стала из багровой чуть ли не синей, взмахнула длинными рукавами летника… умолкла, грянулась оземь.
– Жила в голове лопнула! – ахнули шегардайцы.
– Будто не ведала, чем сынки балуются?
– А то и ведала. Что ни торговый день, в воровском ряду посиживала.
– Слыханы речи, санник Вязила у ней своё выкупал.
– Баяла, тёмные люди к двери подкинули. Знаем теперь.
– И пожалеть бы, ударом потуканную, а не жалеется…
Верешко слышал от старших, как в Беду подавалась и стонала земля, раненная до самых глубин.
Кажется, в мире снова что-то рвалось. Творилось небывалое. Отрицающее порядок вещей.
Прибежали ещё черёдники. На сплетённых руках примчали Другоню. Узнав о случившемся, юный жрец сам бросился было на Кабрину воргу, но мигом задохнулся: где ему, слабогрудому.
– Он Моранушки Справедливой доброе чадо. Ему суть вскроется.
– Тот раз, по молитве, истинно видел.
– А Люторад где? Постарше небось, и говорит красно.
– Люторад – уста обличающие. Иным занят.
