– Там купчина вона какой! Поперёк себя!.. Расторгуется, убыли не заметит!.. А я ж на хлеба кусочек… на малых детушек…
Он был втрое старше мораничей. Нехорошо это, когда бородатый плачет и унижается перед безусыми. Пока орудники раздумывали, воришка вздумал удрать, лызгнув мимо Гойчина. Ага, разбежался! Рука тихого отрока взметнулась навстречу – в лицо пятернёй! Беглец отшатнулся, сберегая глаза… мягкий шаг за спину – и крадун прочертил руками затоптанный песок. Ирша тотчас насел:
– Мошну отдавай.
Они легко могли примучить злодея, но дядя Ворон учил иному.
«Силу попусту не оказывай. Умом да языком сумей обойтись!»
– Батюшку Повольного не гневите! Мой страх, мне награда! Отымщики, беззаконники…
– Мы с Нечаем Вышатичем левобережные дикоземья одолевали, – нахмурился Гойчин. – У других зеворотых бери, а нашего не обидь.
Ирша весомо добавил:
– Не то заголим. И калашников звать не будем.
– Откуда ж вас на погибель мне принесло?
– С левого берега! – гордо исповедал Ирша.
Гойчин хотел привычно вставить: «из Нетребкина острожка», но передумал.
– Мы, – продолжал Ирша, – повинны андархскому праведному царю, а его судьи за крадьбу кнута отмеряют. За каждый сребреник по удару! Видывал ты хоть издали те кнуты?
Им самим при торговых казнях бывать не случалось, но молва ходила широкая. Человечишко заметался, взвизгнул по-крысиному:
– Не за рекой у себя!
– Будто на Коновом Вене ворьё жалуют? – удивился Ирша. И повернулся к Гойчину. – Зови калашников, брат. Поглядим, какими милостями взыщут.
– Не надо, не надо, они Трясаву бессчастного…
– А ты, гогона дырявая, про то подумал, какая слава о здешнем купилище разойдётся?
Гойчин тихо добавил:
– Из нашего Нетребкина острожка гости домой обид не уносят, на месте отвёрстывают…
Куда облезлому хищнику против двоих молодых, когтистых, клювастых! Крадун горько всхлипнул… отдал кошель. Целый, невзрезанный. Сберёгся даже узел на ремешке горловины, сложный, приметный. Без сноровки не распустишь, тишком денежку не уведёшь.
Мимо скорым шагом промчались двое калашников, узнаваемых по слаженности движений и копьям без железков. Один воин казался слишком тоненьким, узкоплечим.
– Девка, что ли? – подивился Гойчин.
– Где?
Там, куда стремились калашники, рос людской гул, песня ломила песню, голоса выбивались из голосниц, уже не пели – орали, ревели, даря разгон кулакам.
Воронята оглянулись на вора. Его след простыл, на сей раз окончательно.
– Пойдём драку смотреть, – загорелся Ирша.
