Ей ли, озирающей необъятные пространства земли, направлять лёт каждой белой крупинки? Впускать холод сквозь дырку в меховой рукавице?
Верю! – выведешь ты, принимавшая мира начало,Не позволив бездарно в метельных сугробах заснуть,Нас туда, где гостям не жалеют ни хлеба, ни салаИ горячей ухи не скупятся побольше плеснуть…Бычья тяжёлая голова, выбеленная снегом, забившим чёрные космы, сунулась под локоть остановившемуся Кербоге. Дохнула струйками пара. Он не глядя, привычно погладил шевелящийся нос. В руке, кажется, скрипели все суставы и жилы.
Почти целый день Кербога тропил без смены и отдыха, обещанные приметы никак не показывались впереди… а сил, некогда беспредельных, год от году убывало.
– Ну что, дружок? Заплутали, – пользуясь тем, что внутри возка не могли услышать, сказал Кербога пристяжному. – Какой стороны держаться, ума не приложу.
Голос глухо звучал из-под меховой хари с повязкой.
Быки у почтенного скомороха были матёрые, съезженные, привычные каждый к своему делу. Коренник – стойкий, суровый, по-звериному честный.
Пристяжной – хитроватый, умный и любопытный. Оба не хуже хозяина знали привычный круг зеленцов, год за годом объезжаемый скоморошней. Белые дороги рек, лесные угодья, грельники, кормовые оттепельные поляны…
За пределами круга дули голодные ветры, лютовали морозы, стерегли недобрые люди.
А не самовольничай, помилованный глумец!
Не забывай, чьим попущением воздух в грудь набираешь и пусть вполголоса, но поёшь. Куда собрался сбежать?
Я к стопам возносил твоим, Матерь, весёлую славу,Мне к земным прегрешеньям велели понурить лицо.
Кто постиг твою волю? Неужто воистину правыТе, кто лишь на своё усмотренье служить заставляетжрецов?Пристяжной мотнул рогатой башкой, толкая замершего хозяина. Кербога в самом деле уже раздумывал, а не выбрать ли хоть какой-нибудь взлобок да не встать ли за ним на ранний ночлег. К утру буря, может, и не уляжется, но отдых даст силы стронуть возок… пройти ещё несколько вёрст… а уж там…
Новый тычок могучего оботура посунул Кербогу вперёд, едва не свалив.
Бывший жрец оглянулся. Пристяжной взбивал снег раздвоенным копытом. Терпеливый коренник задрал голову, коротко, требовательно рявкнул. Быки что-то чуяли впереди.
– Справедливая! По воле твоей…
Кербога тяжело опёрся на посох-каёк. Тело казалось сухим и ломким, как мёрзлое дерево, уставшее противиться бурям.
Годы странствий наделили его привычкой считать шаги. Под правую ногу, не сбиваясь, не прерывая иных раздумий.
