Зажечь небеса

От одного вида этой штуки у меня все кишки завязались узлом.

– Нет, спасибо, – сказал я Харлану и его инвалидному креслу, после чего отвернулся.

Врач пытался дружелюбно меня умаслить, говорил какие-то умные слова, но я его не слушал. Мне нужно было пересчитать машины.

Я заснул, потом снова проснулся. Пришел психолог и попытался меня разговорить. Затем пришел социальный работник. Какая-то медсестра попыталась уговорить меня поесть. Небо потемнело: наступила ночь, время, когда вместо машин можно считать звезды.

Я насчитал всего несколько: городские огни заставили небесные светила поблекнуть.

Интересно, Отем сейчас считает звезды в Амхерсте? Возможно, в небе над Амхерстом звезд больше, чем над Бостоном. Больше, чем здесь. Мне никогда не посчитать звезды вместе с ней.

«Для нее я бы звезды с неба достал…»

И они сожгли бы Отем моей ложью.

Я провалился в сон, а когда проснулся, в окно лился свет утра. В животе заурчало от голода, но я проигнорировал потребности организма. Не можешь ходить? Прекрасно.

Значит, никакого супа. Извращенная сделка, которую я заключил со своим телом. По крайней мере, хоть что-то я еще могу контролировать.

Медсестры предупредили, что если я сегодня не начну есть, меня будут кормить принудительно через трубку. На парковку въехал синий седан. Еще один день из жизни Носочного Мальчика. У меня было множество дел: нужно считать машины, игнорировать медсестер, дремать. Время от времени в мое расписание вклинивались угрозы медсестер и визиты Харлана – тот каждый раз являлся со своим маленьким другом, инвалидным креслом.

Как можно что-то успеть при таком напряженном графике?

Во время полуденной инвентаризации машин на парковке в мою палату уверенной походкой вошел профессор Ондивьюж.

Словно посланник ушедшей эпохи, призрак из моей прошлой жизни. В той, старой, жизни я мог принимать решения, слова жгли мне сердце, а ноги несли меня, куда мне хотелось.

– Ефрейтор Уэстон Д. Тёрнер, – сказал профессор Ондивьюж, придвигая к кровати стул.

 – Не могу выразить словами, как я рад видеть вас живым.

Мое собственное сердце забилось чаще, впервые за несколько дней я почувствовал что-то кроме опустошающей апатии. Я вытаращился на профессора, едва осмеливаясь поверить, что такой выдающийся поэт приехал меня навестить. Профессор был одет в идеально сидящий на нем синий костюм, дополненный голубым галстуком. Он распустил дреды, и теперь его вьющиеся волосы свободно ниспадали на плечи.