Зеркальная страна

 – В случае с Эл, как сказала доктор Макдаф, разложение тела и прочие повреждения настолько серьезные, что особые приметы и визуальное опознание невозможны.

У меня снова перехватывает дыхание, как в морге, и я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Я знаю, Кэтриона, для вас это очень травмирующий опыт, но мы с вами хотим одного и того же: закрытия дела. Поэтому нужно разобраться с этими… нестыковками.

Я молчу. Рэфик подается вперед и едва не касается меня.

– Кэтриона, помните, я хотела задать вам несколько вопросов?

Я не киваю, хотя и помню.

– После того как водолазы подняли личные вещи погибшей, мы занялись также ее зубным статусом. Кэтриона, как вы думаете, что мы обнаружили?

– Мы вообще не обнаружили никаких зубных карт Эл. – Рэфик невесело улыбается. – Я поручила Логану собрать более подробную информацию, пока идет исследование ДНК.

Голос все еще добрый, но слова она чеканит.

Я ухитряюсь помотать головой.

– Ничего. Мы не нашли ровным счетом ничего. – Я закрываю глаза. – Потому что до пятого сентября девяносто восьмого года ни Эл, ни вас словно и не существовало.

Мы с Эл сидим, скрестив ноги, на кровати в кафе «Клоун». Эл – в блестящих панталонах на подтяжках в горошек, я – в клетчатом комбинезоне и оранжевом парике. Наши лица набелены, мое раскрашено, как у грустного Дики Грока, у Эл – ярко-красный рот как у жутковатого весельчака Пого.

А вот Синяя Борода – нет.

В кафе слишком жарко, людно, шумно. Гул голосов, скрип стульев, скрежет кофейных зерен в кофемолке и громкое шипение пара. Я смотрю в запотевшее окно во всю стену: по улице плывут зонтики, спешат по своим делам укутанные в плащи прохожие.

– Подумать только, снег в апреле! – ворчит Рэфик, усаживаясь и придвигая ко мне большую чашку капучино и три пачки печенья «Бурбон».

Я грею руки об чашку. За столиком позади нас вскрикивает ребенок и оглушительно орет младенец.

– Поешьте, – уговаривает Рэфик.

В животе камнем лежит тошнота. Начинает плакать еще один ребенок.

– Никогда не хотела своих детей, – признается Рэфик, закатив глаза. – Не считая странного дня в две тысячи шестом. А потом – тик-так, и мои часики встали навсегда, слава богу!

Я молчу, глядя на нее. Инспектор ставит чашку на стол и сцепляет руки в замок.