С каждым метром, на который она отдалялась от дома, все сильнее сдавливали грудь стальные обручи с шипами.
Наконец синий автомобиль скрылся за поворотом, и в тот же миг внутренняя сила, сковывающая мышцы, отступила. Резко выдохнув, вскочил на ноги и метнулся на крыльцо.
Зачем? На этот вопрос Тимур не мог себе ответить сам.
Стоял, глядя в том направлении, где скрылась Василиса, кипел изнутри от злости, от раздирающего чувства вины, от тягучего страха. Потому что знал. Это предел. Бетонная стена, через которую не перебраться, не вернуться обратно на исходные позиции.
Что бы между ними не было: нежное, светлое, трепетное, оно сгорело в черном пожаре его слов.
Всему есть предел и в этот раз они его достигли, сорвались на самое дно, разбиваясь на осколки.
Вспомнил ее глаза, наполненные отчаянием, нестерпимой болью и разочарованием. Там не осталось места прощению, пониманию. Там не осталось места ничему.
С размаху. На каменное дно. Вдребезги.
С силой ударил кулаком по деревянным перилам, не обращая внимания на боль.
Твою мать. Что же он наделал? Зачем надо было говорить эти жуткие слова? Эту ложь? Чего он хотел? Сделать ей больно? Показать, что она ничего не значила? Что использовал, устраивая себе комфортную жизнь? Молодец. Сделал.
Справился на отлично.
Мать твою.
Чувствовал, что время утекает сквозь пальцы. Что каждую секунду, проведенную не вместе, отмирает что-то важное, гаснет крупица того, что между ними было."
"Надо к ней. Обнять, прижать к себе, стирая горькие слезы с лица.
Прижать так, чтобы чувствовала, как бьется сердце только для нее. Объяснить, как угодно, даже если не захочет слушать, что все эти слова ничего не значили. Злые, бессмысленные, произнесенные только для того, чтобы ранить, сделать так же больно, как и ему самому.
Черт! Черт! Черт!
Кретин.
Васька не простит, потому что сама достигла того самого пресловутого предела.
Он это знал, чувствовал каждым миллиметром кожи.
Ударил по перилам еще раз, и еще. Хотелось разворотить все вокруг.
Выдрать с корнем деревянные балясины, разрушить, сломать.
Яростный крик разорвал тишину, спугнув со своих насиженных мест одиноких птиц, эхом пронесся по верхушкам деревьев.
Надо к ней, а он не мог отойти от дома. Триста метров, и все. Очередной предел, за который невозможно выйти.
Бесился от бессилия, как волк, пойманный в клетку, сдирающий зубы о металлические прутья.
Еще никогда до этого момента так остро не ощущал рабские оковы.
