Желчный Ангел

Она была в изумительных сахарных оладушках, в крем-супе, в пшенной каше, в запеченной свинине, да и просто – в рассыпчатых янтарных кусочках посреди антикварной тарелки с позументами.

Греков ел с наслаждением, не стесняясь. Адам Иванович плеснул в серебряные с патиной рюмки вишневой наливки, и трое полуночников утонули в наиприятнейшей беседе.

Греков был редким слушателем. Таким, какими бывают только писатели. Он не перебивал, не стремился воткнуть в паузы «а вот у меня…», он молчал и улыбался, тихо пережевывая сладчайшую тыкву и запивая ее тягучей настойкой.

Адам Иванович рассказывал запоем. О своей любви к Дине, о Валере-Бабуине, скрепившем их союз, о следах молнии на предплечьях («Ну видишь же, видишь – Д-ИН-А»), о фокуснике, об измене, о годах с Зоей Штейнберг, о Тибете и счастливом отказе в посадке на самолет…

На этих словах Греков тихо рассмеялся, обнял Адама и подмигнул:

– Теперь я знаю, о каких знакомых говорила моя Мира…

– Мирочка! – воскликнула Дина. – Да это Адамов крепчайший друг и наш общий ангел-хранитель! Вы женаты?

– Жаль.

А кстати, про Ангела! Адам, ты не рассказал про Ангела! Неси сюда альбом!

Разгоряченный старик принес потертый фотоальбом, тыча сухим пальцем в треснувшие фотографии и умиляясь:

– Смотри, какой была Дина! Какой полет, какая попа! А это наша легенда. – Он вынул из страниц вырезанный портрет придворной дамы в голубом платье. – Фрейлина Елизавета, что служила императрице Александре Федоровне («Жене Николая I», – автоматически подумал дремавший в полукоме Моня).

Пока старик неспешно рассказывал легенду о своем предке, заключившем сделку с Ангелом Смерти, пока описывал бриллиант с фигурой внутри, венчавший нагрудный шифр фрейлины, пока во всех подробностях воспевал любовь прапрадеда к Елизавете, венцом которой стал незаконнорожденный сын – его, Адама, прародитель, пока упоминал о втором браке изгнанной придворной дамы и девочках, по родству передававших ангельский бриллиант, – Сергей Петрович чувствовал, что отрывается от земли.

Огромный холст, сырой, незагрунтованный, начал мазок за мазком наполнятся красками, набросками, контурами, фигурами людей, связанных между собой. Многонаселенное полотно гудело страстями, полнилось подробностями, тайными смыслами, объединяя в одно целое арабского ювелира, его возлюбленную фрейлину, ее потомков – отказных и признанных. В центре полотнища металась напуганная Маша Перлова и глотала колючий бриллиант под пулеметные очереди за окном.