Желчный Ангел

Не отводя от нее взгляда, Вадим смаковал терпкое послевкусие незаслуженного фарта одновременно со странным ощущением какой-то грандиозной потери…

Сергей Петрович разлепил глаза и увидел краешек носа, сплющенного в направлении к правому уху. Он подумал, что обычно не видел своего носа, поскольку тот находился посередине лица.

Это откровение потрясло Грекова. Оказывается, человеческий клюв крепился прямо по центру вовсе не для красоты, а исключительно чтобы не мешать глазам.

Мысль показалась настолько гениальной, что писатель громко засмеялся.

Смех отозвался болью во всем теле – от пяток до этого самого носа.

Сережа не припоминал за собой такой зависимости «смех – боль», потому крякнул и замолчал, уставившись вдаль. Даль почему-то была вертикальной, стремилась сверху вниз, скользя по вывескам магазинов, и заканчивалась полом, на котором стояли маленькие люди и показывали пальцем в его сторону.

Столь странный ракурс вновь рассмешил писателя, но он вновь поперхнулся от боли.

Подтянув колени к животу и опершись на ладони, Греков оторвал себя от поверхности и попытался сесть. Голова закружилась и рухнула, треснувшись лбом обо что-то твердое. Руки и ноги ныли, будто он, запряженный в телегу, тащил ее минимум на Эверест. Куртка и брюки были разорваны, словно тот, кто управлял этой телегой, хлестал его кнутом по бокам.

– Где я, черт побери? – попытался сосредоточиться Сергей Петрович.

Над ним по весеннему умытому небу плыли ненавязчивые облака, под ним – в помещении – кипела бурная жизнь.

Люди, задрав головы, пялились на него и кричали.

Спустя пару минут Сережа осознал, что поверхность, о которую он разбил лоб и по которой распластался его нос, – стеклянная крыша над огромным торговым центром. Как он здесь оказался, не было даже предположений. Среди кишевших внизу покупателей мелькнуло родное лицо. Оно вело переговоры с человечками в сине-оранжевой форме, периодически поглядывая наверх.

Как же Греков любил это лицо! Зареванное, тревожное, орущее, утешающее – его присутствие в любой ситуации означало, что проблема будет решена, все долги оплачены, все счеты сведены.

Что ему, сорокалетнему мужику, вытрут сопли, наденут слюнявчик, покормят, обогреют, зацелуют до смерти.

«Моя якорь, мой причал, мое укрытие!» – повторял он ей, не скупясь на синонимы и эпитеты.

– Мира! – заорал Греков и в этот раз, оставляя на стекле запотевшее пятно.