Жена Берсерка

Надо одеться…

— Мы сейчас принесем, — торопливо заявила Гудню. — Лежи пока.

Кейлев отступил назад. Сообщил, уже выходя:

— Я подожду за дверью.

Гудню выскочила следом за ним. Потом вернулась вместе с Тюрой. И обе несли в охапках одежду.

Забаву одевали в четыре руки. Того исподнего, в котором она выскочила из дома, уже не было. Тело прикрывали две свободные рубахи — принадлежавшие то ли Гудню, то ли Тюре. Одна из тонкого полотна, другая потолще, из шерсти. Похоже, ее переодели, пока она была в беспамятстве.

И теперь, откинув покрывала, жены братьев натягивали на Забаву одну одежку за другой. Чулки из плотной шерстяной ткани, жестковатые, теплые…

А следом — чьи-то мужские штаны.

— Новые, — сказала Гудню, отлавливая ногу Забавы, промахнувшуюся мимо штанов — и осторожно запихивая ее в штанину. — Тюра для Ислейва недавно сшила, но он их еще не одевал. В такую метель даже женщины под платье что-нибудь натягивают, когда из дома выходят. Ветер под подол задувает…

— Надо было взять штаны там, — слабо сказала Забава.

И подсунула руки под рубаху, чтобы подтянуть надетое повыше — и завязать пояс. — В нашей опочивальне… из сундуков Харальда. Он разрешил. И одежду — тоже оттуда…

Гудню метнула на нее быстрый взгляд.

— В опочивальню ярла сейчас никто не войдет. Кейлев поставил там стражу. Чтобы ярл приехал — и сам во всем разобрался.

В чем разобрался-то, с дрожью подумала Забава. Ведь того, что задумала Красава, не случилось?

А потом она вспомнила о человеке, которого ударила секирой.

Перед глазами тут же промелькнуло недоброе видение — вот лезвие падает, врубаясь в живое тело. Потом хруст, смачный, костяной…

И Забава спросила, боясь услышать ответ:

— Там… я там по человеку ударила. Топором. Он жив?

Гудню и Тюра, уже натягивавшие ей на ноги сапоги на меху, высокие, обвязанные кожаными шнурами, переглянулись. Затем Гудню сказала наставительно:

— Не по человеку, а человека. И не топором, а секирой. И он не жив, а мертв. Лежит там же. Но ты не бойся, Сванхильд.

Вот увидишь, ярл Харальд во всем разберется.

И после этого Забава уже молчала.

На нее надели шерстяное платье, закутали в меховую безрукавку. Следом поставили на ноги, и она сморщилась от боли в ступнях. Но удержалась от стона.

Гудню накинула ей на плечи плащ, затянула пряжку. Тюра помогла натянуть варежки из овчины. И под конец, нахлобучив на ее голову меховую шапку, обвязала все сверху платком.

Теперь у Забавы торчали наружу лишь нос, глаза и немного щеки.