Которые горят повсюду, возвышаясь на витых столбах, они освещают здание и придают ему еще большей мрачности. Хан идет впереди меня своей тяжелой поступью, его иссиня-черные волосы так же отливают в свете фонарей. Костюм сидит на нем, как влитой, и широкая спина заслоняет от меня центральный вход, который маячит далеко впереди. Я плетусь сзади все так же босиком в махровом халате из отеля. По сравнению с ним и с этим огромным домом я кажусь себе маленькой молью, с оборванными крылышками».
Я и сейчас такая же жалкая моль, оплёванная и облитая грязью… и нет больше широкой огромной спины впереди.
Спины, за которую может спрятаться маленькая Ангаазай. Нет Хищника, готового выпустить за нее когти и разодрать в хлам обидчиков. Где же ты, любимый? Где? Как далеко от меня, что не можешь вернуться или хотя бы подать какой-то знак. И что мне делать теперь? Ты ведь говорил, что я больше не никто… что я твоя жена, твоя…А теперь ни тебя, ни меня больше нет.
— Дайте руку, госпожа!
Голос Давира заставил вскинуть голову, и я оперлась на его окровавленную ладонь, вставая с колен из грязи.
Он подхватил меня под локоть. Другой рукой он придерживал полу рваного пиджака, и я увидела трепыхающуюся головку Генриха, он дико вращал глазами и пытался вырваться из рук Давира. Он явно очень нервничал. Никто и никогда не держал его в руках, кроме самого Батыра.
— Он жив! О боже! Он жив!
Это было как знамение, как что-то светлое посреди этой кроваво-черной пустоты, которая смыкалась надо мной как вакуум.
— У него сломано крыло. Но, да, жить будет. — безопасник Батыра отдал птицу мне, и я прижала ворона к груди, — Я увезу вас отсюда. Идемте. Скорее. Пока эти ведьмы не отдали другой приказ.
В моих руках Генрих успокоился и перестал дергаться. Бедный, преданный мальчик, чуть не поплатился жизнью, когда защищал меня.
— Куда?
— В дом Зимбаги. Это недалеко отсюда. Там вас никто не найдет.
Я позволила отвести себя в машину, оглядываясь на дом и чувствуя, как все сжимается внутри и хочется орать от дикого отчаяния и пустоты, которая окутала меня с головы до ног, затянула в свою черную воронку, в дыру, сотканную из абсолютной темноты, в которой я стою как слепая и больше не знаю куда мне идти и что делать.
Цвет безнадежности и боли, цвет необратимости. Черный настолько, что не имеет ни одного оттенка. Неужели это и правда конец всего?
Однокомнатная квартира Зимбаги была чистой и уютной, но в ней почти не было мебели. Пахло краской и сыростью.
