Анна пересекла комнату и, открыв дверь одной из спален, спросила:
– Андрей, а где остальные?
– Настя в огороде, Симка ей помогает, а Павлик за водой пошел.
– Что же ты прохлаждаешься?
Мальчик ничего не ответил. Мать велела ему позвать остальных, и через пять минут небольшая стайка чумазых ребятишек столпилась в комнате. Старшей лет шестнадцать-семнадцать, и ее застиранный сарафанчик туго обтягивал красивую девическую фигурку. Остальные одеты в трусишки. Ноги босые, волосы нечесаные, и шеи черные от грязи. В этом доме явно предпочитали физической красоте моральную.
Нащелкав фотографий и раздав детям часть снимков, я притворилась недоумевающей:
– А остальные где? Хочется про всех написать.
Анна вздохнула:
– У нас было восемь детей. Самый старший, к несчастью, неизлечимо заболел и умер. Следующий сын выучился на капитана и сейчас постоянно в плавании. Дочь Вероника – актриса. Съемки без конца, вот и недосуг домой приезжать, Антон тоже все время работает, торгует. Со мной только младшие.
Я поглядела на худых, явно недоедающих детей и, вздохнув, спросила:
– Дайте адреса старших.
Анна замялась. Ей явно не хотелось признаваться журналистке, что отпрыски постарались забыть отчий дом.
– Бесполезно, даже не ищите, кто в море, кто на съемках. Просто напишите, что все дети удачно получили образование и стали полноценными членами общества.
– И Вероника? – решила я до конца дожать педагогиню.
– А что Вероника? – удивилась Анна. – Я не одобряю телевизор, мне кажется, что просмотр передач оглупляет детей, и у нас нет этого аппарата, но знаю, что она с большим успехом и много снимается.
Каждому, как говорится, свое. Если дочь выбрала такой путь, значит, так тому и быть. Мы с отцом свое дело сделали, дали им крылья, дальше пусть летают самостоятельно.
Ага, и прямо на кладбище. Похоже, что эта чадолюбивая мамаша просто не знает ни о смерти старшей дочери, ни о судьбе сыновей. Ай да педагог! Не стану ничего рассказывать, пусть милиция сообщает о несчастье. Зря только ездила.
Адреса Антона не узнала, придется искать в другом месте.
Назад в Москву ехала, пытаясь справиться с грустными мыслями. Как странно! Раньше у меня никогда не было времени на, так скажем, воспитание детей. Каждая свободная минута посвящалась заработкам, иначе нам просто было не выжить: кушать хотели все, а добывающая единица только одна – я. Порой прибредала домой только к одиннадцати вечера и, съев подсунутый Кешкой бутерброд, буквально падала в кровать.
