— И что же я, по-вашему, должен знать о этой… Петре Ольсдаттер?
— Все дело в том, — пояснил полицейский, — что в свое время она была связана с вами. И эта связь имела последствия.
Сначала он хотел было протестовать, но потом понял, что перевес на их стороне, и непринужденно рассмеялся:
— Да, вы же знаете, как это бывает в юности… У всякого из нас могут быть похождения…
— Вряд ли вы были тогда очень уж молоды, господин Брандстедт. Вам ведь недавно исполнилось пятьдесят, не так ли? А Мали теперь восемнадцать.
Услышав это, «великий» сморщился так, будто ему насильно всунули в рот ломтик лимона, и с ужасом уставился на молодую девушку.
— Мали? Мали Кнудсен? Нет, знаете ли!.. Вы хотите убедить меня в том, что… Нет, это уж слишком, я не желаю знаться с простонародьем!
— То же самое я скажу о тебе, дьявольский старикашка, — вспылила Мали. — Я не хочу иметь в качестве отца насильника над детьми и убийцу! Я не желаю тебя знать, запомни это! Я считала, что мой отец умер, будучи прекрасным человеком! А ты просто старый боров!
Все испугались, что у Теодора Брандстедта будет апоплексический удар: лицо его приняло фиолетовый оттенок.
— Это уж слишком! — воскликнул он. — Этого я не потерплю! Убийца! Могу ли я спросить, кого я убивал?
— Мали выразилась слишком резко, — извиняющимся тоном заметил полицейский. — Но факт остается фактом: на фрекен Микальсруд было совершено нападение по причине отправленных ею писем.
— Писем?
— Да, она написала еще одно письмо. Второму любовнику Петры, который появился у нее пять лет спустя.
— Значит, это сделал он!
— Нет, он по собственной инициативе показал нам письмо. Он сам нашел нас.
— Но я не получал подобных писем! Сюда не приходило такое письмо.
— Я послала его на ваш домашний адрес, господин Брандстедт, — испуганно произнесла Нетта. — Мне показалось это более тактичным.
Он напоминал теперь разъяренного быка.
— Вся эта история так дурно пахнет, что вам придется, фрекен Микальсруд, подыскать себе другую работу. Вы уволены с сегодняшнего дня! Почему я должен убивать кого-то из-за какой-то старой, давно забытой юношеской истории?
— В тот раз вам было за тридцать, господин Брандстедт, — спокойно возразил полицейский.
— А Петре Ольсдаттер всего четырнадцать.
Лицо его то краснело, то бледнело, как это бывает у женщин в переходном возрасте.
А в это время дверь открылась и вошла на редкость элегантная дама. Она бросила через плечо секретарю:
— Ничего, я только скажу пару слов моему мужу.
