Жестокое эхо войны

Всю ночь он устало шаркал кирзачами вдоль длинной стены, обращенной ко двору; иногда присаживался на корточки и дымил папиросами, раздражая и дразня ароматным табачным дымком. При этом часто вздыхал, сопровождая вздохи заковыристыми ругательствами – видать, завидовал тем, кто в это время глушил самогон или отсыпался после штурма военкомата в доме.

Иной раз настроение часового менялось, и тогда он принимался тихонько напевать:

Пошел по улицам гулять.

Его поймали, арестовали,

Велели паспорт показать…

Услышав городскую фольклорную песенку в исполнении безголосого бандита, Сашка чуть не рассмеялся в голос.

Остановило то, что он решил изображать тяжелую контузию, а значит, должен быть глухим. Сидя по другую сторону сарайной стенки, он вспоминал, как талантливо и бесподобно исполнял эту же песню погибший Юрка Белый. Вот тот пел так пел! Как тронет гитарные струны, как затянет своим сильным голосом первую строчку. И враз на душе становилось теплее. И хочется жить, и фашиста поскорее прикончить, и домой возвратиться с победой. А этот черт бесталанный своим исполнением только жилы вытягивал…

Поняв, что находится под охраной, Александр решил повременить с мыслями о побеге. «Надобно дождаться рассвета. Вот осмотрюсь, отыщу слабые места в деревянном сооружении, тогда уж буду шевелить мозгами, – подытожил он. – А пока вокруг ни черта не видно, лучше отлежаться. Контузия – вещь коварная, с ней лучше не шутить…»

Он и в самом деле еще не совсем пришел в себя. В конечностях ощущалась слабость, затылок побаливал, тело будто налилось свинцом.

Васильков прилег на солому, закрыл глаза и попытался заснуть…

Несмотря на все переживания и передряги, Сашке удалось отключиться на несколько часов. Сработала старая добрая фронтовая привычка приспосабливаться к отдыху в любое время суток, при любой возможности и минимуме условий.

В течение ночи Васильков просыпался дважды и таращился по сторонам. Убедившись, что вокруг по-прежнему темно, поправлял солому, переворачивался на другой бок и засыпал снова.

Окончательно он очнулся около пяти утра, когда сквозь щели начал пробиваться утренний свет.

«Вот теперь поглядим, куда меня определили». – Майор поднялся на ноги. Отряхнув одежду, он подошел к двери и вдруг услышал знакомое тихое завывание:

Я не народный комиссар.

Я только зернышки клевал!..

Умаявшись за ночь, часовой сидел рядом с дверью, прислонившись спиной к дощатой стенке. И, размышляя о своей нелегкой бандитской судьбине, опять оттачивал вокал.