Живые

На свежие мозги больше мыслей будет.

– Неплохая формула. – Федор невесело усмехнулся, после спросил: – Чем это от тебя пахнет?

– Чем-чем… Шампунем здешним. Я была в душе.

– Почти сухие. Там сушилка есть. Где бы нам поспать, как думаешь?

– Может, и мне в душ? – Федор поднялся и потянулся, разводя в стороны руки.

– Топай, конечно. Я покараулю, если вдруг что.

– Тут и караулить нечего. Все стоит: все роботы, весь крейсер. Все парализовано. Не могу наладить эту ерунду, не получается.

– Потом. Пошли все вон. Федь, давай поспим.

Мне одной будет скучно спать…

– Скучно спать? – Федька усмехнулся.

Он направился в душ, а Таис принялась снова изучать капитанскую рубку и прилегающие к ней коридоры. Нигде ни одного кресла, ни одного стула, ни одной кушетки. Только покрытый какой-то мягкой и светлой резиной пол да гладкие белые стены, в которых расплывчато отражалась Таис. Придется лечь прямо на полу, другого выхода нет.

– Тю, – высмеял ее опасения Федор. – И что тут такого? Ну переночуем один раз, так тут ведь не холодно и не грязно.

А если тебе так уж необходима подушка, то можешь устроиться у меня на плече. И тепло, и хорошо. И к тому же, насколько я помню, тебе нравится слушать, как бьется мое сердце.

Федор улыбнулся и тряхнул все еще мокрыми волосами (видимо, сушилкой пользоваться не стал). На щеки Таис попали крошечные капли воды, она вытерла их ладошкой и ответила:

Они уселись у стены, недалеко от агрегата с едой. Федька устроил под головой свой рюкзак, прикрыл ноги курткой.

Таис примостилась рядом – рука Федора, обнимавшая ее за талию, согревала и успокаивала.

– Все, тогда спим, – решительно сказал Федор.

– Угу, – буркнула Таис и тут же спросила: – Интересно, как там наши? Наверняка думают, что мы погибли. Эмка уже распоряжается всеми и командует, а Колючий ей подчиняется. Небось ходит гордая и важная, в костюме с шевронами. И все ее слушают. Да?

– Да точно. Вот она удивится, когда мы вернемся. Мы ведь вернемся, да, Федь?

Таис вдруг захотелось еще раз услышать от Федьки заверения, что они обязательно вернутся на станцию.

Захотелось, чтобы это было произнесено вслух, уверенно и четко. Чтобы убедиться, что Федор в этом не сомневается. Сейчас, когда они сидели на полу в чужом и непонятном крейсере, ей до смерти стало жалко той жизни, которая у них была.

На станции все было ясно и понятно. Была определенность, было какое-то будущее. А теперь все вдруг стало пугающим и неясным. Все стало чужим, белым и стерильным.