Жизнь на общем языке

Классная идея, между прочим, только к восьмидесятым партийное руководство, до смерти боявшееся реформации и пересмотра устаревших концепций, потерявшее гибкость мышления, подвело страну к краю. И уже все бурлило и кипело по границам Союза, вспыхивая то там, то там национальными восстаниями, а в стране был тотальный товарный дефицит и дикое расслоение в обществе. В условиях того самого дефицита уровень потребления элитной верхушки был на порядки выше, чем у остального населения.

Да, все бурлило, булькало, разваливалось и тихо, а бывало, что и громко, роптало, но… но в восьмидесятых это все еще была Держава. Целая, мощная, с огромным промышленным и социальным заделом, который выковывался десятилетиями, с высоким международным статусом, с огромными ресурсами и сильной армией и флотом…

А вернулись Ладожские совсем в другую страну – раздробленную, обнищавшую и какую-то униженную, утратившую уважение к самой себе, признавшую себя побежденной и сдавшейся незримому врагу, выпрашивая у того милости и подачки.

Для людей, пропустивших перевороты девяносто первого и третьего годов и не находившихся в России во время ее стремительного переформатирования на другую ментальность, другое сознание, на совсем иной уклад жизни, это настолько явно бросалось в глаза, что возникало ощущение, будто они пропустили какую-то войну и вернулись после капитуляции родины, когда победители и бывшие союзники занимаются дележом и отъемом лакомых трофеев.

Темные улицы, грязь, мусор, какие-то непонятные ларьки в центре города, связанные друг с другом и с соседними домами клубками провисших, чуть не задевающих головы прохожих проводов. Люди у метро, торгующие всем подряд: продуктами, цветами, алкоголем, вещами, наркотиками, если кому сильно понадобится.

Но можно было бы пережить и как-то постараться встроиться, прижиться и в этих новых условиях, деваться-то все равно некуда и приходится адаптироваться. Однако ужас ситуации, в которую они попали, заключался в том, что все взрослые Ладожские оказались без работы.