Жнецы Страданий (СИ)

И впервые возник в голове вопрос: кого она любит — того смешного, застенчивого паренька или жестокого колдуна? И знает ли она парня, что целует ныне ее плечи? Испугавшись этих страшных мыслей, целительница сама себя поправила — он это, ее Тамир, ее любимый, что учил их с Лесаной читать, что испек пирог на Колосовик. Он любит ее. И она его любит. Вот только… на сколько хватит их любви? Сердце сжалось от черной тоски.

— Что ты, что ты? — крепче обнимая любимую, спрашивал юноша.

Хотелось ей сказать ему о своих страхах, попросить, чтобы не отпускал никогда, чтобы рядом был, но некстати совсем вспомнились звериные глаза на человечьем лице, вспомнились хищные когти и предсмертный хрип, а с губ сорвалось:

— Тамир, а меня ты смог бы убить, если б я в Ходяшую переродилась?

Он отшатнулся было, но потом горько рассмеялся:

— Глупая, никогда ты не станешь Ходящей, я не позволю, — поцеловал кудрявую макушку и принялся баюкать, как маленькую.

Не такого ответа ждала Айлиша. И поняла с горечью, колдун лжет.

С того времени выученицу целителей будто подменили.

Заледенела дочь рода Меденичей. С холодным равнодушием делала все, что велели наставники. Не было больше отказов, вопросов, слез. Уверенно резали девичьи руки тела, промывали гнойники, смешивали травы как для пользы, так и для потравы. Ихтор с Майрико, по всему видно, были довольны, думая, что повзрослела девка, выветрилась из нее дурь. Настоящий крефф растет.

О, как бы хотела послушница отринуть свой Дар, отказаться от него навеки! Но никому она не смела сказать о своем страхе.

Лесана с Тамиром смирились. Впустили в души мрачный холод Цитадели, все дальше и дальше отдаляясь от той поры, когда были перепуганными первогодками. И только юная целительница выбор судьбы так и не приняла и теперь истово ненавидела себя за ту силу, которой оказалась наделена.

А еще ее все так же терзали сны. Теперь каждую ночь являлась ей женщина-псица, молчаливо протягивавшая израненные руки, на которых лежали, свесив толстые лапы и глупые морды, рыже-черные щенки с пушистыми поникшими хвосточками.

Девушка перестала спать. Боялась. Ее шатало от усталости и корежило от навечно поселившегося в душе страха. Временами она путала сон и явь, а голоса креффов казались однообразно бряцающими колокольчиками, чей пронзительный звон бил по сердцу, бередил душу, но оставался непонятным. Просто… шумом.