Шампанское выпили сразу, торт доели чуть позже, а записку Тамара все перечитывала и про себя, и вслух — всем, кто появлялся в офисе. Ну и, конечно, в офисе появился Юрий Семенович, хотя должен был прилететь из своей Германии только через неделю. Она и ему прочла записку Анны, и нацедила полстакана шампанского из четырех пустых бутылок, и рассказала, как она волновалась, и кричала в восторге:
— Бабушка! Нет, ты представляешь? Я — бабушка!
Юрий Семенович глотнул уже теплого шампанского, хмыкнул и сказал:
— А что? Даже оригинально.
Представляешь, на свадьбе кто-нибудь спрашивает: «А что это за малышка?» — а ему отвечают: «А это внучка невесты». Как тебе оно?
— Ужас, — искренне ляпнула Тамара, не успев подумать. — Кошмар. Сквозь землю провалиться можно.
— У, как все запущено… — Он осуждающе поджал губы и покачал головой. — Сколько предрассудков бывает у женщин! У такой маленькой и в принципе не очень глупой женщины — и столько дурацких предрассудков… Тебе должно быть стыдно.
— Почему это мне должно быть стыдно? — обозлилась Тамара.
— Это тебе должно быть стыдно! Так нельзя, Юрий Семенович! Это несерьезно!
— Сильно сказано, — насмешливо заметил он. — И эмоционально, да… Стало быть, ты так и не поняла до сих пор, что это серьезно? Очень, очень серьезно. Но вообще-то, действительно, на бегу такие вопросы обсуждать не следует. Тем более, что ты к ответу еще не готова, как я понял. Я вот одно не понял — а почему ты до сих пор не готова к ответу?
— Потому что ты тиран и деспот, — подумав, заявила она.
— И рабовладелец. И этот, как его… сатрап. Я не думала, что ты можешь быть таким. Я тебя даже бояться начала, понимаешь?
Он остро глянул, тут же опустил глаза, уставился в пустой стакан и криво усмехнулся:
— Выдумываешь что попало… Ладно, разберемся. Что у нас нынче, ноябрь? Я ближе к Новому году приеду, надолго, тогда и поговорим серьезно. Тогда и выясним, кто кого боится и почему. Может, хоть к Новому году ты как следует все обдумаешь.
— Ты меня просто не слушаешь, — нервно сказала Тамара, ломая в пепельнице недокуренную сигарету и тут же закуривая следующую.
— Мне все время кажется, что это для тебя игра какая-то: кто кого переупрямит. Я не понимаю, зачем тебе это нужно. И… мне обидно.
— Вся наша жизнь — игра, — хмуро бросил он. — И я привык выигрывать. А тут… вон чего делается. Мне, может, тоже обидно.
Черт знает что творится. Так нельзя. Так, чего доброго, они и врагами станут. Мысль эта страшно ее расстроила, но что делать — она этого не знала.
