Быстро.
Хок взглянул на покоящийся у бедра топор и медленно вынул его. Огромный вес пригибал усталую руку к полу.
— Не делай этого, Хок! — воскликнула Фишер. — Боже, не делай этого…
— Эту секиру подарил мне Верховный маг, — спокойно и даже задумчиво произнес Хок. Он взглянул на герцога и медленно улыбнулся. — У него есть одно очень полезное свойство. Он прорубает любую магическую защиту. Включая и ту, что дает вам Полуночный Амулет. Мы с Фишер уходим. А если кто-нибудь попытается остановить нас, клянусь, я возьму этот топор, который вам так понравился, и всажу вам его точнехонько между глаз.
Герцог начал что-то говорить, но осекся. Хок и Фишер повернулись и направились к двери. Гвардейцы расступались перед ними. Единственным звуком в тихой просторной комнате были удаляющиеся шаги капитанов. Они покинули апартаменты герцога, и долгое время ни у кого не находилось слов.
Фея Лунный Блик, едва с наперсток ростом, но по-прежнему совершенная и прекрасная, прожужжала по коридору следом за Хоком и Фишер.
Голова у нее кружилась от множества подозреваемых и гипотез, и фея решила, что пора вернуться к Магусу и рассказать ему обо всем, что она узнала. Она беспокоилась о нем, когда он пропадал из поля зрения. Лунный Блик оставалась с ним, потому что любила Магуса — хоть и знала, чем он являлся на самом деле. Знала она и другое: придет день, когда ей придется оставить его, потому что ей не было места в том, что он замышлял.
Она пропорхала по коридору, спикировав по дороге на зазевавшуюся мышь.
6. В ГЛУБИНЕ ДУШИ"
"Джерико Ламент, ничуть не утомленный многодневным пешим переходом, выбрался из леса и, не останавливаясь, зашагал через бескрайнее зеленое поле к Лесному замку. Он не торопился. Ему хотелось, чтобы охрана успела заметить его приближение, узнать его и впасть в панику. Ламент не желал иметь дело с организованным сопротивлением. Они не могли не пустить его в замок, даже если выстроятся в несколько шеренг с мечами наголо. Ничто в мире смертных не остановит Гнев Божий.
Однако Ламент предпочитал по возможности сводить число невинных жертв к минимуму. Несмотря на свою зловещую репутацию, ему по-прежнему нравилось думать о себе как о добром человеке, делающем только то, что необходимо. Он — лишь хирург, отрезающий пораженную болезнью плоть, чтобы тело могло процветать. В его обычных поступках никогда не было злобы. Он делал Божью работу, убивая только по необходимости, и печалился, что не все разделяют эту точку зрения.
