– И как тебе это? – прозвучал на весь салон голос Семена.
– Не так страшно, как я думала, – призналась я. – Марина почти ровесница полковника. Москвичка со своим жильем, есть пенсия, наверное, где-то подрабатывает. Согласись, это намного лучше, чем юная девушка из далекого города, которая явилась покорять столицу, удивлять продюсеров красотой своего голоса и чистотой слуха. Вот такая дамочка могла бы меня встревожить. А Марина? Возможно, полковник ей на самом деле понравился, захотелось во второй половине жизни обрести семью.
– Дату их совместного похода в загс видела? – перебил меня Сеня.
Я засмеялась.
– Да. Ты ошибся.
– Ошибки нет!
Я вместо тормоза нажала на газ. Хорошо, что впереди расстилалось свободное шоссе.
– С ума сойти!
– Точно, – согласился Собачкин. – Сколько тебе до дома осталось?
Я посмотрела на навигатор.
– Десять минут.
– Приеду в Ложкино, надо поговорить с полковником. Ты пока никому ничего не говори, – посоветовал Сеня, – давай сначала им двоим келейно вопросы зададим.
– Пусть Кузя еще раз посмотрит документы, вдруг он ошибся? – попросила я.
– Вот еще, – раздался издалека голос компьютерщика, – последнюю ошибку в своей жизни я сделал в девять лет, когда на вопрос учительницы, сколько будет семью восемь, ответил – сорок восемь.
Сеня засмеялся, потом спросил:
– Дашута, ты так расстроилась, что попытка Кузи поюморить тебя не рассмешила? Семью восемь – сорок восемь! Ну! Улыбнись!
– Извини, пока не готова веселиться, – протянула я, – до встречи в Ложкине.
Закончив беседу, я пару минут пыталась понять, почему фраза семью восемь равно сорока восьми должна меня рассмешить.
Дважды два четыре. Семью восемь сорок восемь[2]. Это просто арифметика. Наверное, часть какого-то узко специального анекдота для айтишников, простому обывателю, такому как я, его не оценить. Или шуточка, понятная лишь Кузе и Сене. Давным-давно я случайно попала в компанию незнакомых людей. Уж не помню, каким ветром меня к ним занесло. В течение вечера один юноша несколько раз произнес:
– Ну, это как трундель на бумбель накрутить, айн, цвай и шпацирен битте.
Присутствующие хохотали, а я сидела в недоумении.
Вторым языком у меня в институте был немецкий, который студентка Васильева кое-как осилила до уровня «читаю и разговариваю со словарем». Жаль, словарь со мной не хотел беседовать. На прекрасном языке Генриха Гейне и Иоганна Вольфганга фон Гете я способна произнести пару фраз. Но слова: «айн, цвай и шпацирен битте» поняла прекрасно: раз, два и идти гулять.
