Отель назывался «АС Гумбольдт», как и большой парк, раскинувшийся поблизости. Фактически это был район Митте, то есть центр Берлина, но административно относился все же к Гезундбруннену, где издавна селились рабочие и не шлялись толпы туристов. Остатки печально знаменитой стены с пограничным пунктом «Чарли» были так же далеки от него, как Марс. Район был мне незнаком, зато там располагался транспортный узел, так что добраться оттуда можно было куда угодно.
В моем номере оказались полы из сучковатых сосновых плашек, печальные черно-белые портреты на стенах, угольно-черная мебель и белоснежное крахмальное белье.
Первым делом я принял горячий душ. Вытираясь, увидел свое отражение в зеркальных стенах ванной – и долго не мог оторвать взгляд от своего самого большого шрама. Он обладал странной притягательностью, этот длинный красный рубец, тянувшийся от ямки у меня под горлом почти до самого пупка. Когда я жил студентом в Берлине, то сделал себе татуировку – две строки из Кристофера Марло, разделенные этой зловещей красной чертой надвое:
На мне были и другие шрамы, рваные следы от когтей хищника.
Как ни странно, тот главный, самый длинный шрам спас мне жизнь – его оставили не когти зверя, а скальпель хирурга. Когда я учился в частной школе в Англии, то водил компанию с мальчишками, которые хвастались друг перед другом тем, кто глубже себя порежет, дольше продержит руку над пламенем, и разными другими ужасными штуками.
Так мы рисовались друг перед другом, демонстрировали, кто из нас круче. Но боль была настоящая, и для меня она кое-что значила сама по себе. Она помогала мне укрощать темную сторону моего «я», ту самую, которая шептала «я полон скрытых страхов» и где обитало полуживотное-полубожество, требовавшее жертвоприношений. Поэтому я выделялся даже в нашей шайке мелких психопатов. Всех привлекал мой шрам, деливший меня на две половины, словно какой-то лабораторный экспонат.
И, кстати, о силе детского воображения: когда я заявил своим дружкам, что этот шрам оставили жрецы культа ацтеков, которые пытались принести меня в жертву тигру, мне поверили безоговорочно.
Я стал одеваться и заставил себя забыть о шраме. На визит в прошлое я отвел себе два дня. Ведь ясно же, что мое длительное отсутствие в Нью-Йорке – и в жизни моего сына – только добавит вес обвинениям, которые выдвигает против меня сестра.
