Значит, я умерла

На миг у меня даже мелькнуло подозрение – а вдруг она подкупила доктора Хэвен, и та меня подставила? Ведь доктор Хэвен склоняла меня к немедленному отъезду, хотя прекрасно знала о замыслах моей сестры. «Хватит паранойи», – приказал я себе. Но, увы, другого оружия против семьи, кроме паранойи, у меня не было.

Я сел в метро и, как заправский турист, поехал на юг, к Бранденбургским воротам. Раньше я видел их только ночью, и мне запомнилась лишь золотая от специальной подсветки колоннада восемнадцатого века. Днем мое внимание привлекло совсем другое: колесница на самом верху и богиня победы, правившая четверкой коней.

Студентом я прожил в Берлине полтора года, но так и не нашел времени посетить Рейхстаг или Мемориал убитым евреям Европы, хотя и тот, и другой находились всего в квартале от меня – один к северу, а другой к югу. Зато я часто проводил время в Тиргартене, берлинском аналоге Центрального парка.

Вот и теперь я остановился на большом бульваре, который пересекает Тиргартен, – улице Семнадцатого июня, названной так в память о восстании в Восточном Берлине.

По идее, чтобы вспомнить месяцы, проведенные мной в Берлине, мне надо было бы погулять по дорожкам Тиргартена, мимо его фонтанов и каменных статуй. Но студентом я обычно приходил туда под газом. Советский военный мемориал на бульваре запомнился мне куда лучше, потому что именно там обычно назначал мне встречи деловой партнер моего отца Клаус фон Штром. «Твой отец хочет, чтобы я присматривал за тобой, но я обещаю не относиться к его желанию слишком серьезно, – заявил он мне, когда я поступил в университет.  – Какой смысл жить в Берлине, если не позволять себе немножечко декадентства?»

Не знаю, что понимал под декадентством Клаус, но я взялся за дело серьезно. В школе я курил марихуану и пил отвар из мухоморов; в университете начал глушить голоса в голове кетамином, мидазоламом и опиатами. Мое падение было стремительным.

Колонна Победы с позолоченным идолом – символом военной мощи на вершине – наплывала на меня издалека, становясь тем отчетливей, чем ближе я подходил к ней.

Берлинский зоопарк тоже оказался совсем рядом, к юго-западу от мест моих прогулок. В юности, вернувшись в этот город, где однажды чуть не расстался с жизнью, я чувствовал себя отчаянно храбрым, почти до наглости, но в зоопарк сходить так и не решился. На этот раз я пообещал себе, что все будет по-другому.

Но это потом, а сначала мне надо вспомнить время, которое я провел тут с Мирей.