Значит, я умерла

Там пришлось немного подождать, но очень скоро ко мне вышел полицейский и, дружелюбно улыбаясь, проводил меня в комнату для допросов, где предложил содовой. Тут появился Вильяверде с напарником, крепким коротышкой с оранжевыми волосами и веснушками, которого представил мне как детектива Гори. Гори сразу принялся разглядывать мои руки, словно собирался составить каталог моих татуировок. Вдруг он покачал головой, и я поняла, что дело серьезное.

– Мы хотим задать тебе несколько вопросов, Дейрдре, – начал Вильяверде.

– Конечно, задавайте. Только сначала я задам вам один вопрос. Вы знаете, что Тео уже в Берлине?

– Нет, мы об этом не слышали, – сказал Вильяверде.

– Он свободный человек, может ехать куда угодно, – добавил Гори.

– Он только что схоронил жену и сбежал, бросив маленького сына, – возразила я, кладя руки на стол ладонями вверх. – По-моему, это подозрительно. И еще, сегодня утром я говорила с его отцом.

– Да? – скучающим голосом отозвался Гори.

– Он подтвердил, что первая жена Тео умерла, и сказал, что ее смерть была связана с наркотиками.

 – Я поняла, что не хочу проблем для старика. Не то чтобы я полностью ему доверяла, но и ломать ему жизнь тоже не входило в мои планы. Пусть он расскажет свою историю сам. – А еще он сказал мне, что в день смерти моей сестры Тео вернулся из командировки раньше, чем его ждали, и ранним утром был уже дома.

– Слушай, Дейрдре, вообще-то мы позвали тебя не за этим, – сменил тему Вильяверде. – Мы хотим тебе помочь, но сначала нам нужна кое-какая информация.

– Ты говорила, что твой отец избивал твою мать, – сказал Гори. – Но ни слова не сказала о том, что сама пыталась убить своего отца.

Шестеренки времени заскрежетали и замерли. Я смотрела на Гори и слушала стук своего сердца, которое бухало, словно далекая канонада. Напускать на себя воинственный вид и выяснять, что он хочет этим сказать, было бесполезно. Как и притворяться невиновной.

– Я защищала мать, – сказала я. – Она написала письмо, на случай если муж ее убьет. Я случайно нашла его и…

Слова вырвались у меня почти как рыдание.

Мое детство прошло в доме, над которым висела тень насилия. Сколько себя помню, шлепок по мягкому месту мог настигнуть меня в любой момент, просто чтобы шустрее поворачивалась. Те два года, что Риган практически жила с нами, были оазисом тишины и спокойствия, потому что при людях мои родители вели себя совершенно иначе. Но стоило нам остаться без посторонних, и наш дом превращался в какой-то львиный прайд.