Зултурган — трава степная

Она может не вынести напряжения. «И все-таки, — думал Бергяс, — нужно показать другим, что старшему нельзя перечить. Я пойду на все, если кому вздумается возвыситься надо мной, тем более посмеяться, утащив кошелек».

— Вижу, ты стала совсем храброй, Булгун! Не боишься предстать перед лицом самого бога! — медленно заговорил Бергяс, пронзая сникшую женщину взглядом. — Иди и еще раз подумай!

— Я готова на все! Чтобы спасти честь сына и доброе имя покойного главы семьи… Чтобы другим неповадно было упрекать: умер Нохашк, а сына понесло, как былинку по ветру!.

. Не нашлось заступника среди людей — пойду за помощью к богу.

— Ты что же, решила сама… зажечь свечу у котла? — спросил Бергяс. — Не его посылаешь на исповедь?

— Нет, сама зажгу… Церен еще ребенок… Вся душа его видна насквозь. Сын мой чист перед людьми. Если грешна я, пусть лишусь своих глаз.

— Ваше прощение хуже казни! — еле слышно проговорила вдова.

Время приближалось к обеду… Перед тем как идти к Бергясу, Булгун склонилась над сыном, опустила ему ладонь на лоб.

Все тело мальчика так и пылало. Кровоподтеки и синяки после примочек начали бледнеть, но Церен метался в бреду. Возможно, у него что-то повреждено внутри. Сжавшаяся от страха за судьбу сына Булгун готова была сейчас выцарапать глаза обидчикам. И все же решила еще раз поговорить. Ведь этот разговор мог оказаться для них последним.

— Сынок, сынок, — позвала Булгун сухим, звенящим шепотом. — Скажи мне, родной, тебе действительно дали деньги эти русские парни?

Она верила сыну, и сомнений у нее не было, но ей еще раз хотелось услышать его слова, чтобы укрепиться перед этим страшным испытанием.

Церен приподнялся на локте и с тоской посмотрел на мать.

— Аака, неужели и ты перестала верить мне? Как же теперь мне жить, если и ты…

Он зарылся лицом в подушку, вздрагивая всем телом.

«Слава бурхану! Сын к этому грязному делу точно не причастен! — подумала Булгун. — Ну, а я и былинки курая за свою жизнь с чужого подворья не взяла! Чего же мне страшиться?!»

Прихватив шапку сына, Булгун переступила порог своего джолума с такой уверенностью, будто шла казнить обидчиков сына, и сам бог, союзник праведных, был ей в помощь.

На улице, возле большой кибитки Бергяса, она увидела нетерпеливо галдящую толпу. Собрались стар и мал. Все напряженно уставились на нее, печально бредущую от одиноко стоявшего с краю хотона джолума Нохашка. Эти молчаливые, угрюмые взгляды сковывали движения, хотя Булгун понимала, что люди жалеют ее и ненавидят Бергяса.