Зултурган — трава степная

Там с малых лет играла она с русскими подружками, ела вволю яблоки и груши и выросла не по годам развитой, стройной, здоровой девочкой. Когда родители возвратились в хотон Чоносов, Нюдля была ростом заметно выше своих сверстниц, крепче их. Хотонские старухи и женщины тотчас приметили это раннее развитие Нюдли, подступились к матери с предупреждениями:

— Булгун, не видишь, что ли: у твоей девочки груди, как у женщины!

— Она еще в куклы играет, — защищалась, как могла, Булгун. Но когда пошла к Богла-багше, чтобы прочитал он молитву против болезни мужа, тот не преминул напомнить в свою очередь:

— Ты, Булгун, говорят, потеряла стыд, распускаешь свою дочь? С этих лет хочешь превратить ее в женщину, нарушаешь калмыцкий обычай?.

.

А сейчас русский врач говорит, что камзол чуть не задушил ее дочь! Но, может, Богла-багша сказал бы то же самое, если бы видел, как ее девочке плохо?

— О, будда… — проговорила Булгун и принялась стаскивать камзол.

Вадим взглянул на Бориса, и тот быстро вышел.

— Церен, тебя Бергяс зовет, — послышался со двора мальчишеский голос.

— Подожди, Церен, — забеспокоилась мать. — Зачем староста может тебя позвать в эту пору? Всех ли телят ты пригнал? Может, они в степи с коровами смешались, молоко сосали? — Булгун со страхом смотрела то во двор, то на разметавшуюся в бреду Нюдлю.

Вадим хоть и не понимал, о чем говорят мать и сын, но тревога их передалась и ему.

Бергяс проснулся, открыл глаза. Он хотел встать, но голова тянула вниз, будто чугунная. Все тело ныло, как у человека, впервые косившего день-деньской.

В отверстие для дымохода и боковые щели кибитки пробивались солнечные лучи. Кровать жены, стоявшая слева от входа, была уже убрана. У Бергяса пересохло в горле, но ему лень было встать, чтобы взять со стола кувшин с кумысом. Да и вставать ему не пришлось. В кибитку вошла женщина лет тридцати пяти. Она была по-утреннему свежа, будто цветок, омытый росой. Продолговатое белое лицо, черные лучистые глаза, густые брови, ямочка на левой щеке и тонкая, как у молоденькой девушки, талия. Это была Сяяхля, жена Бергяса. Она поставила ведро с молоком справа от входа, гибко выпрямилась, прошлась по кибитке легкой походкой.

— Как вам не стыдно! — наполняя пиалу, сердито заговорила жена. — Вы натравили этого разбойника Таку на сиротку Церена, ваш сын избил его.

— О чем ты толкуешь? — поднял голову Бергяс.

— У них и без того полно горя, — продолжала Сяяхля. — Не прошло и сорока девяти дней, как умер отец. Сестренка Церена при смерти.