Не надоело?
Лара раскрыла рот, чтобы ответить: пусть их, но фраза прозвучала так:
– Вы женаты? – Она прикусила кончик языка.
Губы Адлера дрогнули в улыбке.
– Нет. Семейная жизнь не для меня.
– Почему же? – Лара на секунду задержала дыхание. Но ведь он не...
– Потому что большую часть года я провожу на гастролях. Сегодня – Будапешт, завтра – Берлин, Париж или Токио...
Она с облегчением вздохнула.
– Все ясно. Расскажите о себе, Филипп.
– Что вас интересует?
– Все.
– О, тогда запаситесь терпением минут хотя бы на пять.
– Адлер засмеялся.
– Нет, серьезно. Пожалуйста!
Он сделал глубокий вдох.
– Родители – коренные венцы. Отец был дирижером, мать преподавала музыку. В страхе перед армадами Гитлера они оставили насиженные места, перебрались в Бостон. Там-то я и появился на свет.
– Вы всегда знали, что станете пианистом?
– Всегда.
Пятилетним мальчиком он сидит за фортепиано, терпеливо отрабатывая упражнение за упражнением. В комнату с яростным криком врывается отец:
– Нет, нет и нет! Ты что, до сих пор не в состоянии отличить минор от мажора? – Тонкий, покрытый черными волосами палец тычет в линейки нотного стана.
– Здесь же минор. Ми-нор! Неужели не ясно?
– Папочка, можно, я пойду? Ну пожалуйста! Меня ждут друзья.
– Обойдешься. Сиди и тренируй руку.
Восьмой по счету день рождения. После четырех часов непрерывной, умоисступляющей игры вспыхнула ссора с родителями.
– Ненавижу этот рояль! – Из глаз брызнули слезы. – Больше я за него не сяду. Не сяду!
Голос матери:
– Хорошо, милый.
А теперь повторим andante. Начинай.
Десять лет. Квартира полна гостей, старых приятелей отца еще по Вене. А сейчас Филипп нам сыграет, говорит мать.
Нестройный хор голосов:
– Просим, малыш, просим!
– Моцарта! Моцарта, Фил!
Он со злостью садится на стул, поднимает крышку. Гости продолжают беззаботно болтать. Но вот пальцы коснулись клавиш, и разговор внезапно смолк. В комнате господствует музыка, живая и чистая. Вот тогда он почувствовал себя мастером. Да что там мастером – самим Моцартом.
Прозвучал последний аккорд. Между исполнителем и его аудиторией встала стена тишины. Минуты две приятели отца оставались абсолютно неподвижными, а затем воздух дрогнул от аплодисментов. В этот момент мальчик понял, кем он хочет быть.
– Я всегда знал, что стану пианистом.
– Где вы учились игре?
– До четырнадцати лет – у матери. Потом меня отправили в Филадельфию, в институт Кертиса.
– В Филадельфии вам понравилось?
– Очень.
