Его черты тут же заострились, а челюсти сильно сжались, так, что на них заиграли желваки.
— Что это?
— От мыла и воды, — тихо сказала я, отчего-то замерев, ощущая, какие горячие у него пальцы и как осторожно он держит мою руку, рассматривая раны.
— Зарема. Кос омммак. Стерва.
Приблизился ко мне, продолжая держать мою руку за запястье.
— Почему мне не рассказала?
— Тебе разве было дело до меня? Я ведь никто.
Это прозвучало не дерзко, а как-то жалко. А мне хотелось орать, бить его в грудь кулаками и хрипеть о том, что я так больше не могу, о том, что я устала от его ненависти и лжи, в которую меня окунули.
Я больше не выдержу наказаний.
— Да. Никто. — его лицо исказилось, как от боли, и он провел пальцами по моей щеке, по подбородку, по губам. — Но мне есть дело до тебя. Дьявол свидетель, как бы я не хотел, чтобы мне было до тебя дело.
К нам приблизилась Бахиджа, и Аднан опустил руку, повернулся к ней.
— Позаботься о ее руках и о том, чтобы отныне она прислуживала только в покоях Джамаля.
Никакой кухни, никакой тяжелой работы. Ты отвечаешь за нее передо мной… и спасибо, что предупредила.
Развернулся и пошел прочь по узкому коридору, а у меня жгло кожу там, где он так нежно гладил ее пальцами. Первая нежность за все это время. И оказывается, от нее намного больнее, чем от его жестокости.
Бахиджа выдохнула.
— Ну вот. Я же сказала, все хорошо будет.
Усмехнулась сама себе.
— Немилость и милость сильных мира сего так же шатки и изменчивы, как погода в Долине смерти. Идем, Альшита, обработаем твои раны.
* * *— Почему ты сделала это для меня? Почему?
— Что сделала?
Пока она смазывала мои раны жирной белой мазью, я впервые ощущала какое-то спокойствие внутри. Усталость и спокойствие.
— Ты сообщила Аднану, да?
— Конечно, я. — подняла на меня глаза такого странного и грязного цвета, — потому что потом здесь начнется апокалипсис. Я помню прошлый раз.
— Ты ведь знала, что я уже не его наложница.
— А ты и не была его наложницей.
— Да… верно. Только рабыней.
— И рабыней не была, — наложила повязку на одну руку и взялась за другую, — ты нечто совсеееем иное. Они все это понимают и ненавидят тебя. И я поняла. Провинившихся рабынь, к которым потерян всякий интерес, либо жестоко казнят, либо превращают их жизнь в ад, а не таскают повсюду за собой.
Подняла голову и посмотрела мне в лицо:
— Ты очень похожа на его мать. Напоминаешь мне ее. Я долго прислуживала ей. До самой гибели.
— Что с ней случилось?
— Она сгорела.
