Ему было очень трудно: он ничего не смыслил в журналистике, а учиться совершенно новому делу в двадцать восемь лет – это, конечно, не так сложно, как в пятьдесят, но и не так легко, как в двадцать…
К тому же слишком много изменений произошло в стране, и в Ленинграде в частности, за те годы, которые Обнорский провел вдали от дома, куда он наезжал только в короткие отпуска, проносившиеся быстро и пьяно… Андрей растерял почти все свои старые связи, восстанавливать же их по целому ряду причин он не спешил. Обнорский вообще хотел попытаться стать новым, нет, не новым – другим человеком, слепить свою судьбу сначала… Наверное, поэтому он так и уцепился за псевдоним – даже представлялся везде только Серегиным и в редакции приучил всех называть его только так, постепенно отвыкая от своей настоящей фамилии…
Андрею нужно было учиться не только новой профессии, но и новой, гражданской, жизни, а советское общество к лету 1991 года уже претерпело серьезные изменения и продолжало стремительно меняться буквально на глазах.
И далеко не все из этих изменений Обнорский принимал легко… В августе 1991 года в стране случился трагикомический фарс, который почему-то окрестили путчем. Весь день 19 августа Андрей ездил по городу, убедился в том, что никаких серьезных боевых действий в Ленинграде в ближайшее время не произойдет из-за отсутствия нужных сил и средств, успокоился и с любопытством наблюдал за своими коллегами, почти поголовно впавшими в героико-самоотверженный транс – в редакции всерьез обсуждались перспективы штурма врагами демократии не только Мариинского дворца, но и «Лениздата», в здании которого располагались почти все основные питерские газеты.
Слушая эти рассуждения, Обнорский еле удерживался от циничного смеха и попытался было предложить соратникам не драматизировать ситуацию и разойтись по домам, не оставаться в редакции ночевать, но сразу же осекся, потому что его едва не заподозрили в симпатиях к ГКЧП. Кое-кто даже вспомнил, что за неделю до путча Андрей ходил в КГБ и брал интервью у начальника службы по борьбе с терроризмом.
Учитывая общеизвестное отношение КГБ к демократии, публикация того интервью накануне «решающей битвы за свободу» была расценена как очень странное, если не сказать больше, совпадение… Обнорский никому ничего объяснять и доказывать не стал (как можно спорить с явным бредом?), пожал плечами и провел путчевые дни и ночи в радении за демократию вместе с коллегами, наслаждавшимися романтикой «борьбы с тоталитаризмом».
