Он и сам понимал, что главного редактора не могла не раздражать такая чистая победа новичка в локальном, правда, споре, но все-таки – споре творческом…)
Все дни до похорон Барона Андрей напряженно думал о том, что ему делать с полученной от вора информацией, а решение никак не приходило. Сообщить о том, что поведал ему умирающий вор, в правоохранительные органы? Стремно – и не потому, что там засели какие-то «мафиозные кроты», не это было основной причиной сомнений Андрея.
Даже если старик говорил правду и где-то наверху сидит какой-то гад, шанс нарваться именно на него был не таким уж большим – не могли же бандюги закупить все милицейское руководство! Серегина тревожило другое.
Если предположить, что вор говорил правду, то, передав информацию в ГУВД, Андрей автоматически становился обычным зрителем, наивно было предполагать, что его подпустили бы к разработке операции.
И даже в случае успешной реализации «темы» с картиной Рембрандта вовсе не факт, что Серегину в знак благодарности отдали бы эксклюзив. (Примеры того, как в милиции выполняют обещания, в журналистской практике Андрея уже были…) И дело тут не столько в личной непорядочности оперативников, сколько в том, что люди они служивые и, следовательно, обязаны выполнять приказы начальства – а «тему» такого уровня обязательно начали бы курировать из Москвы.
Вот в Москве и нашелся бы какой-нибудь крупный эмвэдэшный чин, который кукарекнул бы о «крупной победе», и, может быть, даже эксклюзивно, но, конечно, не какому-то там Серегину, а журналисту из центральной прессы, «Известий», например, или «Комсомолки»… А дарить кому-то свою сенсацию Андрею очень не хотелось.
С другой стороны, ситуация возникала довольно щекотливая: если Обнорский молчит, то он, в принципе, подпадает под действие статьи Уголовного кодекса, карающей за недонесение. Хотя вывернуться, конечно, можно: сказать, например, что не воспринял сначала всю эту историю всерьез, решил, что нашептанное на ухо – не более чем красивая сказка.
