Юре Лебедева очень нравилась, и он даже пытался за ней приударить. Ментовские ухаживания – известное дело – шутки, прибаутки, хохмочки. Юра Соболев не был исключением, и среди прочих разных хохмочек охмурительного характера была у него такая – Ирину Сергеевну он называл главным экспертом по убереженным от контрабанды шедеврам, а себя самого – главным экспертом по изъятию краденого антиквариата… Романа у Лебедевой с Соболевым не получилось, но оперские шуточки в памяти остались. Поэтому, когда Обнорский сказал ей пароль Барона, Ирина Сергеевна решила, что журналиста к ней направил Соболев… Такое вот дурацкое совпадение вышло… А когда Андрей сравнил ее глаза с глазами ренуаровской «Актрисы», Лебедева сочла это обычным комплиментом, началом ухаживания.
Она ведь была очень красивой женщиной и привыкла к попыткам ухаживания даже со стороны совсем незнакомых ей мужчин… И когда отморозки Гуся, ворвавшиеся в квартиру на Рылеева, начали ее насиловать, спрашивая постоянно про какую-то картину, Лебедева действительно не могла им ничего ответить… И сердце у нее остановилось от ужаса, боли и абсолютного непонимания того, что происходит… Шок оказался слишком сильным – нормальный и вполне приятный Ирине Сергеевне мир вдруг в одно мгновение вывернулся для нее самой чудовищной своей изнанкой… Вот и все…
В тот вечер Серегин не поехал встречать после работы Лиду Поспелову.
Из редакции он отправился прямо домой и там сделал то, чего давно уже не позволял себе, – напился до полного беспамятства.
Это был, наверное, очень глупый поступок, проявление слабости и безволия. Но Обнорский был всего-навсего человеком, а не суперроботом. Он не знал, как по-другому унять боль, страх, стыд и душившие его чувства. Ему нужно было хоть ненадолго отключить мозг, чтобы не сойти с ума…
На следующее утро он не смог поехать в редакцию. Похмелье выдалось чудовищно тяжелым, и Андрей позвонил на работу, сказал, что заболел… И он не так уж был далек от правды. Похмелье – это симптом, указывающий на пьянство.
А пьянство, по меткому замечанию Виссариона Григорьевича Белинского, есть не что иное, как русская болезнь непонятого одиночества… Очень точное определение. Вот и Серегин мучился неизвестно от чего больше – то ли от похмелья, то ли от осознания своего одиночества… Во второй половине дня он слегка физически оклемался, но муки душевные, наоборот, усилились, и Серегин решил, что таскать дальше в себе всю осознанную им накануне информацию просто не сможет.
